Архилох еще пьет, опершись на копьё,
Быть, поэтому рядом копье и питье,
Надо вспомнить себя молодым.
Впрочем, жизнь без копья проведя, налегке,
Я изнежен в сравнении с ним.
И века ни на шаг оттеснить не смогли
Где он пил, там он пьет и сейчас,
Пьет вино за стихи и за нас!
Вот он, первый лирический в мире поэт,
Что есть греческий эпос, а лириков нет:
Не Гомер он и не Гесиод.
За короткую вещь я поэму отдам,
Он не знает об этом, но тверд и упрям.
Или знает, что не одинок?
И, склонясь, очищает свой плащ от репья,
И, кто знает, в блокноте моем
Он царапает что-то копьем.
Одну минуточку, я что хотел спросить:
О, горевать и уставать за трех людей
Тому, кто Эрнст, и Теодор, и Амадей.
Он за листом в суде марает новый лист,
В бюрократической машине той скрипеть.
Скрипеть, потеть, смягчать кому-то приговор.
Куда удачливее Эрнста Теодор.
Он пишет повести ночами при свече.
Он пишет повести, а сердцу все грустней.
Тогда приходит к Теодору Амадей,
Гость удивительный и самый дорогой.
Он, словно Моцарт, машет в воздухе рукой.