Прага: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Балбес, у тебя что, будильника нет? — Чарлз одет в потертые джинсы, футболку с рок-группой, давно вышедшей из моды, и кеды. — Просыпайся, чувак. Поспать можешь в машине и разбить ее на обратном пути. Там это меня уже не касается.

Оранжевый пикап «МЕДИАН ВЕНГРИЯ» с черными крыльями на боках несет в брюхе Чарлзовы пожитки. Чарлз правит, подавшись вперед, подбородок на руках, сложенных на руле, радио потрескивает, ловя и теряя средний диапазон.

— Ты выглядишь триумфатором, — говорит Джон, когда они выезжают на автостраду, неотличимую от автострад Огайо, Калифорнии, Онтарио, Небраски.

— Это просто потому, что я триумфатор.

Чарлз — первый человек, который сделался маленькой знаменитостью на глазах Джона (и даже с его помощью). Пробивной юноша, сделавший имя на Диком Востоке, возвращается домой на лакомую должность в какой-то нью-йоркской венчурной фирме, или в инвестиционном банке, или в хедж-фонде, или еще где-то, в какой-то финансовой ерунде — Джон не в силах вникать в детали. Чарлза воспевают как единственного героя, пережившего стремительный упадок его фирмы, вызванный ею самой, — даже в статьях, которых Джон не писал, не планировал и не инспирировал. Вот он и возвращается в свой мир, через Цюрих, как крестоносец (белое распятие на кармине хвоста) из завоеванной Святой Земли, едет заверить свой народ, что их Евангелия истинны и сильны, а красные дьяволы с легкостью обращаются.

— Ты заходил к Имре попрощаться?

— Да, мамочка, я попрощался. Знаешь, его хваленые «коммуникативные умения», — Чарлз выпускает руль, чтобы показать кавычки, и пикап виляет в медленный ряд, — сильно преувеличены. То есть я спросил его: «Имре, правда ли, что, если исключить существенные флуктуации в стоимости форинта — и перебейте меня, если они кажутся вам более или менее вероятными, чем мне, — стоимость венских владений издательства относительно его венгерских владений со временем будет только постепенно возрастать, даже если предположить, что в течение десяти лет Венгрию примут в Европейское сообщество, или нет?» И, знаешь, он моргнул два раза, а это, как мне сказали, значит да.

Последние строения Пешта приблизились, пролетели мимо, уступили место однообразному жужжанию линий электропередачи и изгородей, прерываемому нетерпеливыми изумрудными знаками, каждый из которых, поправляя своего предшественника, сообщает, как далеко затаился аэропорт.

— Будешь скучать по Будапешту? Тут ведь был твой большой триумф?

— Нет.

— Нет, правда. Будешь?

— Правда? Нет.

— Да ладно тебе. Тебе не грустно уезжать? У тебя должны быть какие-то чувства к… к…

Джон сбивается, Чарлз сигналит и выразительно бранится на оплошность другого водителя.

— Надо признать, ты меня слегка разочаровываешь, Дж. П. Когда мы познакомились, у меня были на тебя большие надежды, но послушать тебя теперь… Ты позволил себе стать одним из этих унылых жалких попрошаек, которые бродят повсюду и умоляют других разделить их чувства. Ты гнусный жалкий попрошайка чувств, гремящий кружкой. Миру больше не нужны разговоры о чувствах. Это не здоровый курс; в этом нет пользы. Уж поверь мне. Я с этим разбирался. Я уделил этой теме немало весьма основательных размышлений. Люди, которые говорят о своих чувствах, ничтожны. Я не сторонник подавления, но правда — чувства никак нельзя принимать всерьез. Уж поверь, это лучший совет, который я могу тебе дать как друг. — Чарлз задумчиво постукивает по рулю в такт какому-то брит-попу, что пробивается сквозь помехи на средних волнах. — Ты во многом похож на меня, знаешь, как и все, кого я встретил в стране гуннов. Минус моя сосредоточенность и готовность платить цену. И минус харизма, конечно. Факты таковы — и это научные факты, Джон, — чем меньше говоришь о чувствах, тем меньше их замечаешь, и наконец становишься всамделишным человеком, а не каким-то комком чувств, который целыми днями скачет и разглядывает собственную задницу — Чарлз оборачивается к Джону, и машина виляет вправо. — Но ладно, маленький попрошайка, ладно, вот тебе они, мои прекрасные чувства: я тут всё ненавижу, ненавижу этот замызганный городишко, ненавижу венгров, старик, и всю их сраную жалкую недоделанную коррупцию и лень, и это отношение, которому они с рождения учат детишек: что мир должен их спасать, потому что история так крепко их пришибла, и что их все время предают, и все остальное. Меня просто убивает нытье этих людишек. Венгры — все до одного — это кучка…

— Ты тоже венгр. Ты. Тоже. Венгр.

— Это некрасиво, Джон, После того, как я только что пытался тебе помочь.

Подъезжают к грузовому терминалу «Свисс-эйр», Джон остается пристегнут к пикапу, а Чарлз выскакивает и начинает трудовые переговоры особой разновидности: одну за другой кладет десятидолларовые банкноты в открытую ладонь грузчика в фартуке, тем временем строго его инструктируя. Когда подходящая сумма наличных заполняет ладонь рабочего (он даже качает рукой вверх-вниз, будто взвешивая), прочая работа на терминале временна замирает; вся бригада из четверых мясистых грузчиков (в алых фартуках с белыми крестами на груди) взламывает пикап и бережно сносит Чарлзовы вещи в тележку. Любовно навешиваются ярлыки, быстро идет оформление бумаг. Рукопожатия со всеми. Еще несколько Гамильтонов.

— Знаешь, на что я буду оглядываться с умилением? — спрашивает Чарлз, когда оранжевый пикап, заметно облегчившись, визжит на развороте и мчит по дороге к пассажирскому терминалу. — Потому что ты прав. У меня останется одно дорогое воспоминание. Воспоминание, которое, по-моему, содержит всё — мой личный опыт, но и символическое обозначение того, через что прошла эта страна, пока я тут был. Даже больше — панораму эпохи моего поколения. Миг, в котором слилось это все, — его руки движутся в величественном и неопределенном жесте, — то, о чем я буду рассказывать моим детям, если мне удастся его достоверно передать. То есть я знаю, что я не великий говорун. Я простой бизнесмен. Но знаешь, что это был за момент, Джон? Смешно — видеть, как это происходит, и знать, что вот этот миг ты будешь хранить в сердце, всегда будешь хранить. Знаешь, какой? Когда те две невозможно страхолюдные девки из-за тебя сцепились. Раньше я никогда не видел, как дерутся страшные тетки. Это было свежо.

Джон крутит настройку приемника в безуспешной охоте за чистым сигналом. Сквозь туман прорезывается голос австрийского диджея, который что-то бормочет поверх песни. Чарлз выстукивает ритм на руле, пикап замедляет ход и занимает место в урчащей очереди.

— Я примеривался не говорить родителям, что возвращаюсь в Нью-Йорк. Думал, не нанять ли тебя писать им здесь письма от меня, рассказывать, как мне тут нравится. Что я решил подать на гражданство. Взял в жены хорошенькую гуннскую девчонку. Поселился в детской квартире отца в первом округе. Посылать фальшивые фотографии, которые умеет делать твоя лысая подружка, типа, я с детишками на пикнике на острове Маргариты. А я все это время буду дома, как белый человек, стоять в очереди в «Забаре». Но, к сожалению, ты меня прославил, так что теперь они будут сидеть у меня на диване и тарахтеть про блестящий Будапешт тридцать восьмого года. — Чарлз проползает несколько футов, берет парковочный талон, засовывает в козырек лобового стекла. И смеется — непривычно, грустно: — Я тебе говорил, что я у них второй ребенок? Я родился после того, как умер первый. Матьяш. Он умер от лейкемии в четыре года — долгая и страшная смерть. До сих пор в доме повсюду его фотографии. Я с этим вырос. Всегда чувствовал, не знаю даже, как… будто от меня ждут… — Чарлз сосет губу и въезжает на стоянку между двумя «трабантами». Неподвижно сидит, глядя в лобовое стекло.

— Ты врешь, — говорит Джон.

— Ты угадал, вру. Но все-таки. — Они идут к терминалу. — Мы все-таки были двойняшки, а второй — он был мальчик, — родился мертвым — вот это правда.

— Нет, не правда.

— Ну, наверное, нет.

Стены аэропорта оклеены рекламами: консалтинговые фирмы, аудиторские фирмы, рекламные агентства, компьютерные сети, двуязычное временное трудоустройство, немецкие кондомы. Громкая трансляция поливает венгерским равно понимающие и непонимающие головы. Двое американцев ссутулились в пластиковых креслах. Чарлзов посадочный талон трепещет, словно оперенный хвост, торча из заднего кармана экстравагантного черного кейса с монограммой (хитрый знак: мол, не надо спешить оценивать пассажира по футболке и поношенным джинсам). Они взбалтывают кофе в пенопластовых стаканах, и Чарлз задумчиво говорит:

— Знаешь, может, еще выйдет так, что Имре больше всех выгадает от этой сделки.

— Разумеется. Он ведь почти целиком парализован.

— Смешно, но не поэтому. Найдутся такие, кто скажет, что он получил больше, чем заслуживал.

— Что это значит?