Утоли моя печали: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А Церковь и есть такой корабль, и вы на него всходите не для того, чтобы высказать капитану и команде свои представления о навигации, а для того, чтобы корабль доставил вас к берегу Спасения. Хотите доплыть до цели — придется соблюдать правила поведения пассажиров на корабле, а вести корабль предоставить капитану. Так оно лучше будет В этом была своя логика, и я решила перевести разговор на другое.

— О чем мы с вами спорим, Валера? Теперь даже если я и соглашусь с вами, изменить ничего уже нельзя. Расскажите мне лучше, какой он был, ваш Ангел Хранитель?

— О! Он такой высокий, сияющий, с огромными белыми крыльями. Он был… светозарный, вот какой! И знаете, я сразу понял, что он меня очень любит, причем любит давно, с самого моего детства. Мы с ним долго разговаривали, всю мою жизнь пересмотрели и обсудили: он подсказал мне, где я что не так делал, кого обидел, с кем неправедно поступал. В общем, все мои неисповеданные грехи он мне напомнил.

— Неисповеданные грехи? Валера, вы, наверно, и посты соблюдали, и в церковь часто ходили и исповедовались?

— Конечно. Я ведь в нормальной русской семье родился, да еще и рядом с Церковью жил, еще малышом кресты в небе каждый день прямо из своей кроватки видел. Правда, церковь уже тогда была закрыта и превращена в склад, а крестили меня в Никольском храме, в Коломне.

— И детей своих вы тоже крестили?

— А как же, Ирочка! И Лена моя тоже крещена с детства, а ее дедушка знаете, кто был? Священник в храме Успения Богородицы на Сенной. Так что дети мои живут в том доме и даже в той самой квартире, где жили их прадеды. Теперь такое редко встретишь!

— Да, теперь такого не бывает.

— Где-то сейчас мои дорогие! — горестно произнес Валера.

Мне захотелось отвлечь его от горьких мыслей.

— Валера, а почему Успенскую церковь называли еще Спас-на-Сенной?

— Это народное прозванье по одному из ее приделов. Между прочим, ее архитектор — Растрелли.

— А почему ее взорвали в тот первый раз?

— Якобы для того, чтобы построить на ее месте станцию метро. Другого места не нашлось! А за южным рядом домов на Сенной и тогда было достаточно пустого места: можно было бы построить станцию с выходом на Фонтанку, на Сенную площадь и на рынок. Но это же было время хрущевских гонений на Церковь! Я очень скоро поняла, что Валера, на которого я смотрела с изрядной доли снисходительности, оказался куда грамотней и выше меня в духовном отношении, настолько выше, что мне стало неловко: если бы он заглянул в мое нутро, он бы не захотел идти вместе со мной по этой пустынной дороге, дружески беседуя. А мне надо было срочно расспросить Валеру о Боге, о Церкви. И я это обязательно сделаю, но сначала… О Господи, если Ты есть, помоги мне как-нибудь, дай нужные слова! Как же мне попросить у Валеры прощенья за свое тайное высокомерие, за это мерзкое чувство превосходства, за чуть насмешливую мою снисходительность? Боже мой, как стыдно-то! Сейчас, сейчас я наберусь храбрости и как в омут головой — на колени и лбом об дорогу! Но время шло, а слова все не находились. Если бы я там, в квартире на Сенной, могла догадаться, что когда-нибудь увижу душу Валеры в таком ослепительном блеске и величии, я бы с ним совсем иначе разговаривала. Но где ж мне, дуре, было разглядеть, какой он на самом деле? Я ведь все их замечательное семейство видела как в тумане, ослепленная себялюбием, личными проблемами и болезнью.

А Валера шел рядом и щебетал как птица.

Наконец я решилась, потому что терпеть дальше не было никакой возможности.

— Валера! Мне тоже надо попросить у вас прощенья! Знаете за что? Я нехорошо себя вела с вами…

— И слушать не хочу! — перебил меня Валера. — Пустяки все это. Вы потому переживаете, что вас ваша интеллигентская совесть изнутри под ребра толкает. Это наверняка мелочь какая-нибудь, слово там какое-нибудь нечаянное, которое вы мне за просто так сказали, а совесть, она ведь такая — придирается и гложет. Я это знаю, со мной такое каждый день бывало! Злого в вас нет ничего, а обидеть меня вы просто возможности не имели, некогда вам было: вы болели и что-то там личное переживали, видно ведь было, что вы в депрессии. Так что не будем копаться, Ирина, а просто простим друг друга. Оптом, а не в розницу! Идет?

— Хитренький вы, Валерочка! Сами-то вон как подробно каялись!

— Да ладно вам! Бог простит и вас, и меня.

— Ой, как вы хорошо сказали, Валера! А теперь вы мне расскажите, пожалуйста, как вы к вере пришли?

— А я из нее и не уходил никогда, я ж вам говорил, что с детства в Церкви. — Тогда расскажите мне, Валера…

— Ох, не успею я уже ничего рассказать! Смотрите, видите, кто к нам летит?

— Кто? Где? Я ничего не вижу.

Валера остановился и стал смотреть куда-то в сторону; его лицо, на которое и так больно было смотреть, еще сильнее засияло. Он начал говорить с кем-то невидимым для меня, и говорил довольно долго. Почему-то я слышала его голос, но не понимала ни слова, а того, с кем Валера говорил, и вовсе не видела и не слышала. Я стояла рядом и терпеливо ждала. Потом Валера повернулся ко мне и сказал:

— Мой Ангел Хранитель поведет меня по другой дороге. Прощайте, Ирина! Как жаль, что приходится расставаться, но ведь тут не поспоришь…

— Валера, не уходите! Мне страшно одной на этой дороге!

— Ирина, дорогая, не могу! Прощайте! Молитесь как умеете! — Ион стал быстро удаляться от меня по светящейся дороге, а дорога исчезала за ним, как будто он ее стирал за собой. Потом он превратился в маленькую светящуюся точку и пропал совсем, а я осталась одна.

Я вновь оказалась в темноте и побрела наугад, лишь бы не стоять на месте. Вокруг стояла глубокая тишина. Сейчас я была бы рада услышать даже рыжего гармониста. Интересно, неужели и его душа, если бы мне ее пришлось увидеть, оказалась бы такой же ослепительно прекрасной, как душа Валеры? А другие люди? Валера и вправду был очень симпатичным, и вот даже верующим оказался, но что я знаю про других людей? Разве я когда-нибудь задумывалась над тем, есть ли у них внутри нечто вечное и бессмертное, что гораздо важней всех наших споров, ссор и взаимного недоверия? Может, и все те люди, которые «доставали» меня на Сенной своим шумом, обладают таинственной и прекрасной вечной душой? И гармонист, и торговец блатными песенками, и торговки «с колготами на все ноги»? Ох, я бы простила вам все мои недосыпы, только бы вы и вправду были здесь, на этой дороге, такие шумные и такие живые — другие люди, хотя бы и люди с Сенной площади. Неужели я тысячи лет буду вот так идти одна? Подумаешь, шумели! На то и живые люди, чтобы шуметь… Как же мы, оказывается, нуждаемся друг в друге. И ведь не догадаешься об этом, пока не окажешься в вечном кромешном одиночестве…

Вдруг послышались чьи-то шаги: кто-то меня догонял. — Эй, кто тут есть? Постойте!