Стриптиз: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Во многих таких делах Алу выступал активным участником. Он же не хан, не родовитый аристократ — ему можно. «Можно» — новое, непривычное. Серебро нешумным ручейком вливалось в его кису.

Чисто комиссионные!

Для справки: долька посредника при таком торге — от 100 %.

Добрый нрав, здравый смысл, не демонстрируемое богатство, явное дружелюбие и щедрость — обращали к нему многие сердца.

Мудрый Боняк — «благосклонно дозволял». Снисходительно посмеивался над «детскими забавами». Ненавязчиво маячил своим авторитетом, своей силой за спиной «безродного рабёныша». Кому-то охота ссориться с Серым Волком?

Алу вырос у меня. Среди множества весьма разных людей, живших и работавших вместе. Уровень ксенофобии, обычный для степных кошей, ему не был свойственен. «Презумпция невиновности» — чужак считается врагом не по факту чужести, а по факту враждебности. Для него было нормально уважительно и дружелюбно общаться с торком Чарджи и голядью Фангом, боярином Акимом Рябиной и вчерашним холопом Потаней. Видеть человека, а не этнический, родовой или социальный лейбл.

При этом он вполне эффективно бил морды — школа Ноготка, джигитовал — школа Чарджи, рубился — Артемий с Ивашкой очень неплохо потрудились. Обоерукий бой длинными палашами, поставленный Салманом, избавил Дикое Поле от пары придурков. И многих глупых и жадных — от иллюзий.

Тоже — из «культурной традиции» моего дома. «Попроси — я поделюсь. Возьмёшь сам — сдохнешь».

«Короля играет свита» — вокруг Алу формировалась его собственная «свита». Из таких же как он молодых, энергичных, любопытных, безродных… Не боящихся своими руками промазать телегу колёсной мазью, не считающих, что есть только два достойных дела: делать детей и резать врагов. В остальное время — пить кумыс на кошме.

Алу разговаривал, помогал, улыбался… И по Степи уже неслось:

— А младшенький-то Бонякович… разумен да не чванлив. Богат, удачлив, отзывчив… Повезло старому Боняку с младшим сыном… Нам бы такого хана…

Обычная, повсеместная фаза исторического процесса — расслоение родо-племенного общества, выделение наследственной знати, происходила и у кипчаков.

Положение народных масс ухудшалось, имущественное неравенство нарастало. Стандартное обнищание вызывало стандартную реакцию — надежду на «доброго царя». Здесь — на доброго хана. Который: «наполнит рты — мясом, обернёт животы — шёлком». Который сделает жизнь «по правде, по старине».

Алу принадлежал по крови отца — к высочайшей степной аристократии, к одному из самых легендарных в Степи родов. А по своему статусу, по «судьбе матери» — «рабёныш» — к низам, к самому простонародью.

Когда он, юноша «от крови Серого Волка», весело, как с равным, говорил с безродным простым пастухом — это воспринималось как благодеяние, как любовь к «малым и сирым». И многие сердца раскрывались ему навстречу, как раскрывают свои бутоны цветы в степи — навстречу восходящему солнцу. Его появление наполняло становища улыбками, было подобно началу нового весеннего дня.

Так же, на равных, он разговаривал с ханами и подханками. А когда в ответ ему хамили и злобились, он улыбался и удалялся. Вместе со своими товарами. Конечно, обидчик купит их. Но заплатит — втрое.

Я нахожу здесь некоторые аналогии с судьбой Темуджина, ставшего Чингисханом. Отпрыск славнейшего монгольского рода тоже пережил нищету, множество несчастий и обид от родовитых соседей, посидел в колодке раба.

Гумилёв утверждал, что именно внесение элементов социальной, а не чисто родовой борьбы в схватку за власть в монгольских степях, привело к созданию столь эффективной, столь могучей и огромной империи. Энергия простолюдинов — «нам нечего терять кроме своих цепей, но обрести мы можем весь мир», освобождённая от оков родовых отношений и наследственной знати — привела к созданию самого большого государства средневековья. К обретению, если не всего мира, то значительной его части.

Чаяния «желтого народа», мечты о справедливом, о «добром» хане персонализировались в Алу. А мы с Боняком не сговариваясь, не явно — помогали юноше. Точнее — давали ему возможности помочь себе самому.

Не надо иллюзий: если бы Алу был другим — всё было бы иначе. Он сам себя сделал. Потому что смог. Но об этом — позже…

В ночь перед выступлением в Эрзянь Мастор Вечкенза вдруг сказал:

— Я хочу креститься. Наши боги озлобятся на меня. Много людей погибло. Теперь богам будет мало подношений. Они будут мне мстить. Твой бог милостив. Твой бог радуется, когда к нему приходят люди. Он могучий, он защитит меня от богов эрзя.

Это христианство?! Это вообще — монотеизм?! Парень «знает», что богов много. Что некоторые — будут «обижены» последствиями его дел. Поэтому он переходит под власть другого, одного из многих, но более сильного. Христа. Обычная сделка в феодальном обществе. Курбский так и писал: «право отъезда от одного государя к другому со своим уделом».

Вот только мне сейчас теологией заниматься! И я позвал Чимахая.

Зачем я его сюда притащил? — А что, были варианты? — Он сказал, что пойдёт.

Вы что, думаете, что «вручение себя» означает утрату собственной воли? — Это вы так думаете. У Чимахая своя точка зрения.

Спорить с «железным дровосеком православия»? Явного вреда я не видел, а возможная польза… была возможна. Да вообще: я стараюсь не мешать своим людям проявлять их таланты.

Иеромонах Теофил дрался… громко. Вполне по-Чимахаевски. Как на лесосеке, но с приговором. В ярости орал молитвы, пополам с матюками, и рубил топорами с двух рук. По-христиански: крест-накрест. Эффективно.

Что это отнюдь не «кроткая проповедь смирения и любви»… Ну, извините, в этот раз не получилось. А такое: «Не мир я принёс вам, но меч» — не слышали? У Чимахая ни одного «принесённого меча» не было, но в наших местностях и топоры не худо применяют. Чимахай на «лавры» Иисуса и не претендует. Просто вразумляет упорствующих. С двух рук.

Соратники — впечатлились. Нурманы потом спрашивали — где я такого бешеного берсерка откопал? А литвины интересовались новостями из Ромова — явно человек от Криве-Кривайто, прямиком от Перуна.