Жеребец с воином упал. Тот шустро выбрался из-под коня. Но его уже окружили мои ребята.
— Стойте! Стойте! Не рубить! Не трогать! Софын ермес! Кол тегиз бениз! Афаз Сурбар, сиз биле алмады? Бул менин — Алу. Хан Боняк уйнен (Дядя Сурьбарь, ты не узнаёшь меня? Это я — Алу. Из дома хана Боняка).
Воин мгновение рассматривал юношу, приглядываясь, пытаясь узнать. Вряд ли: бой, ночь, дети сильно меняются. Но опустил саблю к ноге, мрачно оглядел окруживший его мой отряд.
— Господин! Это — Сурьбарь! Это… Он служил у моего отца, он хорошо служил! Он был добр ко мне… Не надо… Не надо его убивать…
— Прими у него пояс, Алу.
Мальчик перевёл, но воин продолжал держать саблю, смотреть на меня. Потом спросил Алу — кто я. Ответ изумил его:
— Хан Всеволзк сиз?! Сиз — Жабайды Андардын?! Жене ол… ол сидзин кул?!! (Ты — хан Всеволжска?! Ты — Лютый Зверь?! А он… он твой раб?!!)
— Йе. Жок. Ол — емес кул. Ол — досы. (Да. Нет. Он — не раб. Он — друг)
Сурьбарь был настолько поражён услышанным, что Алу пришлось самому выдирать из пальцев воина саблю и снимать воинский пояс. Попутно он обрушил на пленника потоп вопросов. Видимо — об общих знакомых. Наконец, и я смог вставить своё:
— Алу, спроси: что воин из дома Боняка Серого Волка делает в орде Башкорда?
Смысл ответа состоял в том, что у этого Сурьбаря была дочь. Была… Которую прошлой весной выдали замуж за джигита из орды Башкорда. Соседние орды постоянно роднятся между собой. Теперь она родила сына, и дедушка приехал посмотреть на внука. Когда он отправился назад — напали люди из леса. Ему и его спутникам удалось отбиться. Когда к ним присоединились беглецы из разных аилов, они пошли посмотреть.
В становище, где жила его дочь… не осталось ничего. Кроме пожарища и мёртвых. Свою дочь он нашёл. Внука… невозможно было опознать. Тогда он пошёл мстить. Лесовики умело отбивались. Потом они ушли сюда, в это место. А из Степи подошёл хан Башкорд с множеством своих людей. Все вместе они пошли в битву.
— Алу, переводи: утолена ли его жажда мести сегодняшней битвой?
Половец потерял где-то шапку. Седоватый хвост, похожий на оселедец, мотался на ветру. Он молчал, думал. Обмануть чужака, русского воеводу — не проблема. Но Алу… Сказать, что больше не будет мстить… горечь утраты снимается только временем. Сказать, что будет мстить… — умереть.
— Между нами — нет крови. Я не буду мстить тебе.
— Между нами нет крови. Ты не будешь мстить никому, на кого я укажу. Например, этим людям. Их домам, их родам.
Я показал на возившихся в полусотне шагов, обдирая мёртвых, воинов Вечкензы.
Половец заскрипел зубами. Была бы у него в руках сабля — кинулся.
— Алу, спроси: есть ли среди пленных ещё люди из орды Серого Волка? Ты знаешь: я уважаю твоего отца. Будет правильно, если они отправятся в свои становища. Ты сможешь их довести до своего хана, Сурьбарь?
Есть желаемое — месть, смерть. Есть должное — спасение, жизнь. Не твои. Мужчина, отказывающийся от исполнения долга перед живыми ради долга перед мёртвыми… мне не интересен.
— Есть. И ещё есть… родня.
— Алу, возьми этого человека и обойди пленных. Людей Серого Волка волчонок Алу вернёт Волку. Людей и близких родственников. Не драться, не спорить, разговаривать. Идите.
Пара парней из свиты присоединились к моему «волчонку» и отправились… собирать подарок старому хану.
Боня-хан. Внук легендарного Боняка. Боняка Шелудивого, как называют его легенды к западу от Днепра, поющего с волками, режущего то русских, то мадьяр, то печенегов, то греков…
Главное: любимый отец и учитель моего Алу. Человек, которого он боготворит.
Конечно, мальчик привирает: любовь смотрит через розовые очки. Точнее — преувеличивает.
«Преувеличение — это правда, которая потеряла терпение».
Если он правдив хотя бы на четверть… и то, что я слышал о старом хане со стороны… С таким человеком лучше дружить.
Друзей и врагов надо выбирать самому. А не оставлять такое важное дело на волю случая и эрзянских волонтёров людо-резов.
Последствия моего гуманизма… через четверть часа. На краю поля вижу ссору между группой Алу и десятком воинов эрзя. Подъезжаю.