— Зачем спрашиваетесь? — даже обиделась матушка Евфалия, — здесь теперь ваш дом.
— Вы про кладбище? — улыбнулся писатель.
— Да ну вас! Вам бы все шуточки шутить. Я про монастырь наш.
— Извините, матушка. Просто иной раз без шутки жизнь совсем горькою становится…
— То-то и оно, — вздохнула монахиня, — всем хочется сладкого.
— А много сладкого — вредно. Ведь так?
— Все-таки вы неисправимы, Арсений Васильевич, матушка наконец-то не выдержала и улыбнулась. И мгновенно лицо ее преобразилось. Женщина будто помолодела.
— Стойте! — воскликнул Арсений Васильевич.
— Что такое?
— Улыбнитесь еще раз. Пожалуйста!
— Вы меня пугаете…
— Эх… У вас такая чудесная улыбка. Почему вы всегда нахмурены, сосредоточены?
— А чему радоваться, Арсений Васильевич? Узки врата спасения.
— Как чему? Тому, что Господь даровал нам эту жизнь, что терпит нас со всеми нашими грехами. Это я о себе, — оговорился он. — Что каждому из нас дано призвание и то, что мы делаем — нужно людям. Ведь это же здорово — быть кому-то нужным.
— Поэтому вы столько месяцев ничего не пишите…
— А потому что дурак. Неблагодарный дурак. Мне бы за каждый лишний день благодарить Бога, а я…
— Ну-ну, продолжайте, — матушка, не переставая улыбаться, смотрела прямо в глаза писателю, — мне нравится ход ваших мыслей.
— Так сказал же: неблагодарный дурак.
— Вот держите в себе это состояние, Арсений Васильевич. Будет уходить — вспомните эту минуту.
— Тогда и я вас прошу, матушка: не отпускайте.
— Кого?
— Улыбку.
— Что вы с ней ко мне привязались? Смотрите, а то рассержусь.
— Не рассердитесь, вы добрая. Просто я прошу вас быть такой, какая вы есть. Не надо соответствовать образу.
— Ну вы меня еще поучите.
— Почему бы и нет? Я же — дурак, только что сам признался в этом. А к нашему брату Господь особенно милостив.
— Опять смеетесь?
— Ничуть! Да и разве не у апостола Павла написано: «Радуйтесь!»
— Вот вы куда повернули… Ловки! У нас еще будет время об этом поговорить. Сейчас мне надо идти.
— А я с вашего позволения…