— Не хватает правой руки, — сказал Фимби.
— Не очень-то похоже на стиль Следователя, верно? Наверное, тот мужик в кухне постарался… Думаю, узнаем точно, прослушав записи.
— Детектив? — позвал патрульный. Он был молод, с оспинами на щеках и с коротким ежиком светлых волос на голове. — Почему вы называете его Следователем?
— Ты что, газет не читаешь? — удивился Даймунд.
Чарли Холлоуэй откинулся, зевая, на спинку кресла; денек выдался долгим. Взгляд Чарли упал на его собственный портрет, висевший на стене напротив рабочего стола, и он задумался, сколько еще времени пройдет, прежде чем его лицо перестанет напоминать запечатленные там черты. Конечно, заменяющая нос большущая картофелина останется с ним до конца, но волосы — пышная шевелюра на портрете — уже изрядно поредели и не могут похвастать таким иссиня-черным цветом. Лицо утяжелялось с течением лет, а голубые глаза (которые всегда были самой привлекательной чертой Чарли, как однажды заметила его мать) в последнее время все чаще прятались за стеклами очков.
— Все-таки жаль, художник, написавший портрет Дориана Грея, не один из моих клиентов, — сокрушенно вздохнул Чарли. — С другой стороны, это полотно когда-нибудь будет стоить кучу денег…
Его фантазии грубо прервал телефонный звонок.
— Привет, Чарли Холлоуэй на проводе.
— Чарли.
— Джек? Эй, а я только что вспоминал о тебе. — Голос Чарли немного притих, нисходя с приподнятого дружеского тона до озабоченного. — Как ты?
— Я… Не знаю. Все в порядке, наверное.
— Давненько от тебя не было весточек. Чем-то был занят?
— Да Занят, вот именно.
— Работал, надеюсь?
— Не совсем.
— А… Вот это скверно, — проговорил Чарли, качая головой. — Знаешь, не хочу тебя подталкивать, Джек, но…
— Прошло уже три года. Нужно двигаться дальше.
Вздохнув, Чарли потер переносицу.
— Нет, я не об этом. Произошла кошмарная трагедия, Джек, и это случилось не только с ними, это случилось и с тобой тоже. Я не пытаюсь свести все к банальностям или кормить тебя всеми этими новомодными баснями о внутреннем мире…
Вошел секретарь с папкой под мышкой. Фальми считал себя готом; он был тощ как щепка, его черные как смоль волосы были подстрижены колючими клочьями, а кожа своим цветом напоминала ванильное мороженое. Глаза Фальми подводил черным карандашом, а по шее к уху тянулась татуировка — замысловатый кельтский орнамент. Чарли в жизни не видел на своем секретаре одежды любого другого цвета, кроме черного — или, в крайнем случае, серебристого. Сегодня это черные джинсы, черная футболка и проклепанные кожаные перчатки по локоть.
— Чарли? — позвал секретарь высоким, с гнусавинкой голосом.
— Секунду, Джек. Что там еще?
— Подпишись под этим манифестом.
Раздраженно хмыкнув, Чарли взял протянутую папку с бумажкой на зажиме и поставил росчерк. Для истинного гота Фальми был чересчур повернут на анальной тематике, но вместе с тем поразительно педантичен, и Чарли это ценил. Он протянул папку обратно, и Фальми выскользнул из кабинета.
— Извини, Джек Я хотел сказать, что боль, которую ты носишь в себе… ну, это нечто настоящее. У нее есть вес, глубина, а еще она ядовита. Если не удастся найти способ избавиться от нее, она сожрет тебя заживо.
— Тебе бы книги писать, Чарли.
Чарли хохотнул.
— Спасибо, но все свои творческие способности я посвящаю художникам вроде тебя. Я счастлив сбывать ваши творения, оставляя себе небольшой процент.
— Ну, значит, ты не слишком уж счастлив. Моих творений не так уж и много, верно ведь?
— Слушай, я совсем не об этом… Мне просто кажется, ты почувствовал бы себя лучше, если бы мог вернуться к работе, вот и все. Даже не думай о коммерческой стороне дела. Делай это не ради денег, а ради себя самого.