— Моя мама обожала миниатюрные розы. Она ухаживала за ними зимой на нашем подоконнике в кухне, прежде чем она совсем не могла ничего делать. — Она покачала головой, как будто пыталась выбить память об этом. — Я не могу вырастить даже кактус, не говоря уже о розах.
Приступ ее боли заставил его признаться.
— Мой отец всегда говорил, что коричневый цвет навоза, а семя прорастает только в богатой земле.
Она улыбнулась, но ее взгляд был холоден.
— Это звучит мудро, он, наверно, был умным человеком.
— Он был фермером — джентльменом, именно так он говорил. — Он сожалел о своей ошибке. Он сделал ошибку, приведя ее сюда? Обычно это место навевало на него воспоминания о темной земле, глотала его воспоминания, а потом они снова прорастали как сорняки, но он никогда больше не будет говорить их вслух.
Она посмотрела на его мрачное лицо.
— Должно быть он любил это место.
— Он никогда здесь не был. Но он всегда стремился быть джентльменом, а не фермером. По крайней мере, он умер раньше, чем его единственного сына понизили с джентльмена до мусорщика. — Стало слышно в его голосе много боли. — Пойдем. Там можно присесть.
Она сбавила шаг.
Обильная растительность почти скрывала фонари, их можно было рассмотреть, только если знаешь, куда именно направить взгляд. Он щелкнул выключателем в углу старинной яванской кушетки, которая в центре, окруженная орхидеями и папоротником.
Он почти не заметил ее скользнувшего взгляда, но он успел рассмотреть внезапную неуверенность в изгибе ее бровей и понял, что уединенная кровать, нагроможденная подушками, могла навести на двусмысленность. Он пробовал отогнать жар, проносившийся по его лицу. Но у него даже не было второго стула.
Она присела на кушетку. Прослеживая пальцем сине-красный узор на спинке кушетки, она улыбнулась.
— Это не похоже на тебя, вообще.
— Я просто сын обычного южного фермера. — Когда-то его голова была забита прорастанием и ростом, а также ароматом богатой земли. Теперь же в его мыслях были смог, кровь и ночь.
Он задался вопросом, какие воспоминания о сегодняшнем вечере будут приходить к нему.
— Правда. Простой, — ее улыбка исчезла. — Так, почему ты привел меня сюда?
Он колебался. Еле слышный ручеек бежал по гальке вдалеке.
— И не ври.
Он нахмурился.
— Если сегодня все пойдет не так, как надо, то здесь будет удобнее смыть кровь.
Они моргнула.
— Спасибо за зверскую честность.
— Ты сказала…
— Мог хоть как-то приукрасить.
Он испытывал необходимость, его губы начали дергаться.
— Зачем? Я уверен, что ты не врешь своим пациентам.
— Я не собиралась их убивать.
— Я тоже. — Резные фигуры появились на потолке, наблюдая, за его выбором растить, а не разрушать. — Но если тобой овладел джинн, ты не хочешь…
Она вздохнула.