Свинцовый ливень Восточного фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Некоторые из нас могут помнить, как Гитлер приказал расстрелять майора Шеллера, ответственного за мост Людендорффа в Ремагене в марте 1945 года, потому что взрыватель заложенного заряда не сработал в результате огня противника, и мост попал в руки американцев почти неповрежденным[26]. К несчастью, ни один высокопоставленный офицер не посмел предотвратить эту жестокую, бессмысленную казнь!

За эти два дня я ни разу не сомкнул глаз. Днем я непрерывно осматривал мост и держал контакт с сержантом-сапером, который должен был нажимать на рычаг взрывной машинки. Ночью я стоял на северном берегу и вслушивался в темноту. Кроме того, у нас были посты наблюдения перед мостом; части противника могли появиться у моста раньше нашего арьергарда или даже перед нашими рассеянными частями.

Через два дня отступающие посты сообщили, что русские приближались к мосту по окружности. Мы убрались с моста, и я отдал приказ на подрыв. Во многих случаях результат подрыва моста оказывается сомнительным. Войска с современным оснащением едва ли возможно остановить даже взорванным мостом. После взрыва средние секции нашего моста медленно поплыли по реке вниз по течению.

Северные и южные концы моста оказались выброшены из воды на берега. С маленького холма мы увидели русских у реки и затем вернулись к командному пункту корпуса, где выяснилось, что нас прикрывали только тонкие линии патрулей. Никто из нас не мог знать, сколько наших товарищей осталось позади на северном берегу реки. У меня до сих пор остаются значительные сомнения.

Моей последней, несколько выбивающейся из ряда, работой в России была должность коменданта города. Мне кажется, что город назывался Секретария, или как-то так. Выстроен он был так же, как и все города в той части Советской империи, где несколько квадратных километров, больше или меньше, не играют роли. Вечером, когда я зашел в одно из немногих крупных, крепких зданий, чтобы узнать, кто и что было в нем, я обнаружил, что оно было полно немецких «земляков». Даже хотя некоторые были тяжело ранены, было очевидно, что о них никто не заботился. Я был столь поражен, что буквально не мог произнести ни слова! Когда ко мне наконец вернулась речь, я пообещал раненым, что я сделаю все, что я могу, чтобы вывезти их оттуда.

Я быстро дошел до радистов и спросил их, могли бы они выйти на связь со штабом более высокого уровня, возможно штабом армии. Радисты ответили утвердительно. Тогда я попросил, чтобы они отправили сообщение по радио в армию, что «в Секретарии есть много тяжело раненных, и более нет возможности перевозить их по земле. Можно ли перевезти их по воздуху? Подпись — комендант Секретарии».

Ответом из штаба армии было: «Да, завтра после рассвета! Отметьте взлетно-посадочную полосу, держите раненых готовыми в непосредственной близости!»

Когда я вернулся к городскому командному пункту, я обнаружил там очень хорошо выглядящую русскую женщину немецкого происхождения, которая была, вероятно, оставлена здесь некоей частью снабжения, до того как покинуть Россию. В слезах, она просила меня помочь ей. Следующим утром я устраивал выбор и маркировку взлетно-посадочной полосы для транспортного самолета, который ожидался с таким нетерпением. Единственным возможным местом, которое мы смогли найти, был полностью пропитанный водой луг, и у меня были серьезные сомнения, что транспортный самолет сможет там сесть. У меня не было другого выбора, так как раненые уже ждали, полные надежды, рядом с выбранной взлетно-посадочной полосой.

Когда Ju52 показался на низкой высоте на горизонте, мы могли только скрещивать свои пальцы! Слава богу, посадка прошла нормально, но шасси завязло в сырой земле, по крайней мере, на десять сантиметров. Высадившись, члены экипажа самолета обошли вокруг своей птицы, покачивая головами. Пилот, молодой сержант, сказал: «Я не знаю, смогу ли я взлететь отсюда, даже с пустым самолетом». Но мы, так или иначе, погрузили по крайней мере тех, кто точно бы не пережил перевозку по земле. Молодой летчик, оставленный божьей воле, стоял в стороне и, возможно, подсчитывал вероятность, что ему придется возвращаться к его эскадрилье пешком. Мы, кто оставался, обещали ему, что мы будем толкать со всей силой, на что он ответил усталой улыбкой. Но чудо случилось!

Почти в конце луга самолет вяло поднялся вверх, на мгновение застыл и наконец полетел, а с его шасси на землю падали крупные куски глины. Когда я вернулся к городскому командному пункту, меня снова встретила моя русская женщина, и я снова ее уверил, что я позабочусь о ее дальнейшей перевозке. Как раз, когда я положил руку ей на плечо, чтобы утешить ее (!), в двери появился генерал! Я доложил: «На городском командном пункте происшествий нет!», на что он, учитывая обстоятельства, ответил ухмылкой. Затем он стал расспрашивать о транспортном самолете, который он только что видел. Когда я сообщил ему о своем открытии прошлой ночью и последующих действиях, он был крайне поражен, что я смог, в эти дни, организовать эвакуацию по воздуху для раненых солдат практически без какой-либо помощи. Это показалось ему чудом.

Мне тоже так показалось.

Глава 11

198-я покидает Россию

В ноябре 1943 года Сталин, Черчилль и Рузвельт встретились в Тегеране, чтобы выработать общую стратегию до конца войны. Помимо прочих соглашений, британский премьер-министр и американский президент обещали оказать давление на финнов, чтобы они приняли сепаратный мир, таким образом, высвобождая еще больше советских солдат для операций непосредственно против Германии. Они также обещали начать вторжение во Францию весной 1944 года, а в ответ Сталин гарантировал одновременное советское наступление.

Советским наступлением, которое должно было проходить одновременно с высадкой Союзников во Франции (которая первоначально намечалась на май 1944 года), была Операция «Багратион». С начала лета 1944 года Советы обрушили, по крайней мере, 5,5 миллиона солдат и орды танков против не более чем 2,5 миллиона немецких и румынских солдат, от Бессарабии на юге и до Полярного круга на севере. На дальнем севере, не имея особых успехов в боях против немецкой двадцатой горной армии, Советы сумели нанести финнам достаточный урон, чтобы убедить их согласиться на американские и британские предложения сепаратного мира. К сентябрю Финляндия вышла из войны.

К августу массированное наступление Советов добралось до Эстонии, Латвии и Литвы на севере; Восточной Пруссии и Польши в центре; Венгрии и Румынии на юге. В Италии Союзники прорвались в мае через линию Густава и вышли на финишную прямую к Риму. 6 июня Союзники вторглись в Нормандию, заставив немцев перебросить еще больше войск с Востока.

Операция «Багратион» преуспела в обескровливании немецкой армии и их союзников, и теперь их солдаты отчаянно сражались на трех фронтах и в крупной антипартизанской кампании на Балканах. К счастью для 198-й пехотной дивизии, после трех адских лет сражений на Востоке ни одно из трех больших наступлений противника весны 1944 года непосредственно ее не затронуло — сначала дивизия была переброшена в Румынию, а затем во все еще спокойную Францию, для восстановления до штатной численности пехотной дивизии.

Во время нашего следующего вынужденного отступления к румынской границе я от слабости практически вываливался из седла. Температура тела у меня была почти 41 °C (приблизительно 106 градусов по Фаренгейту). Где-то меня посадили в санитарный поезд, на котором я навсегда уехал из России. Это случилось почти в том же самом месте, где в 1941 году наша дивизия начала свое наступление в России, пересекая пограничную реку Прут. Теперь, в апреле 1944 года, почти три полных лишений трудных года войны для 198-й пехотной дивизии были позади, но все жертвы оказались напрасны!

Постепенно санитарный поезд довез меня до Галаца, в Румынии, и за это время я достаточно поправился, чтобы мне захотелось вернуться в войска. В Галаце мне представилась возможность полететь в Бакау на транспортном самолете. Если я правильно помню, с апреля 1944 года там располагался штаб 8-й армии. Я пересел с седла на поезд в холодную и сырую погоду, и у меня не было с собой никаких вещей или сменной одежды. На мне не было ни белья, ни носок — только моя форма и тяжелые зимние сапоги. А в то время в Румынию уже пришла весна. Я чувствовал себя подобно бездомному бродяге среди хорошо одетых румын и солдат наших тыловых частей. Я это особенно ясно почувствовал, когда попытался получить в штабе 8-й армии информацию о текущем местонахождении 198-й пехотной дивизии.

«Цепной пес», стоявший у входа во внушительное здание, где располагался штаб, даже не хотел пускать меня внутрь. Настолько его шокировал мой жалкий вид. Он смягчился и, по крайней мере, разрешил мне войти в холл. Там царила аура благородного спокойствия. С любопытством я прочел таблички на огромных французских дверях. Все полубоги, там были кабинеты командующего армией, начальника штаба, начальника оперативного отдела, квартирмейстера, начальника разведывательного отдела, первого адъютанта и так далее. Тихо открылась одна из дверей, и изящно одетый военный прошел через зал и исчез за другой дверью. Похоже, здесь было принято носить брюки с остро выглаженными строчками, главным образом с красными лампасами[27], и начищенные до блеска сапоги. Я посмотрел вниз на себя и застыдился! Но все равно меня никто не замечал, пока один из «цепных псов» не сжалился надо мной и не предложил разузнать, где находился в то время командный пункт моей дивизии. Получив информацию, я сразу направился к армейскому автопарку, и там я нашел грузовик, который должен был ехать в нужном направлении. Во второй половине апреля я достиг дивизии, или, точнее, того, что от нее осталось. Это было в Романе, примерно в шестидесяти километрах к западу от Прута, пограничной реки между Россией и Румынией.

В воображении нашего верховного главнокомандующего Роман, по-видимому, должен был стать очередной «крепостью»! В любом случае, сразу после моего возвращения мне было поручено управление строительством укреплений вокруг Романа. Если мне правильно сказали, было заключено соглашение с главой румынского государства, маршалом Ионом Антонеску, о том, что против еврейской части населения Румынии не будут применяться никакие меры. Но тысячи евреев пришли на строительство укреплений, вероятно, под принуждением. Они в основном работали недалеко от мест жительства, так что я установил двухчасовой перерыв в полдень на каждый день, чтобы эти люди могли поесть дома.

В одно время я был назначен офицером связи с румынами. Мое впечатление от простых солдат было положительным, но, к сожалению, оно не касалось офицерского состава. Большинство солдат были простыми сыновьями фермеров, так как в те времена, как и сейчас, Румыния была плодородной аграрной страной. Офицеры прибывали почти исключительно из больших городов, и среди них была крайне распространена франкофилия. Никто из этих офицеров не горел желанием оказаться в бою. Когда я сказал румынским офицерам, что их штабы были слишком далеко от линии фронта, они ответили, что у них «было достаточно телефонного кабеля».

Были и другие признаки проблем с их командованием. Несколько раз меня приглашали пообедать на командном пункте румынской дивизии. Каждый раз это был большой обед из нескольких смен блюд, и он мог длиться многие часы. Все же я никогда не видел, чтобы обычные солдаты ели что-нибудь, кроме одного блюда, состоявшего в основном из крупной фасоли.

У немецкого офицерского корпуса было другое отношение к этому вопросу. Немецкий командир роты стоял последним в очереди у полевой кухни. Это было традицией!

11 мая 1944 года 198-я пехотная дивизия была выведена из подчинения восьмой армии, и командующий армии генерал инфантерии Отто Вёлер устроил ей сердечное прощание. В 1984 году у меня было удовольствие телефонной беседы с девяностолетним генералом, который проводил свои золотые годы в его доме на его родине, в Гросс Бургведеле.

Дивизия должна была быть пополнена в учебном лагере в Протекторате Богемии и Моравии[28]. Я попросил отпуск на родину, который мне предоставили. За время войны у меня их было немного, и это был мой последний. Всего лишь через десять месяцев Красная Армия затопила мою родину — Восточную Пруссию. Я провел свой короткий отпуск в санатории для офицерского состава в когда-то столь изящном Сопоте, который был знаком мне с моего детства. (См. карту 2–2.) По окончании отпуска я должен был доложить в центр пополнения в Дрездене. (См. карту 4–1.) Там я узнал, что, к моему большому удивлению, моим местом назначения станет не Протекторат, а Южная Франция!

Мне пришлось дважды просить сержанта, сидевшего за столом, убедиться, что это не ошибка. Требовалось несколько дней, чтобы дать мне точную информацию. До этого, они сказали, точное расположение дивизии было неизвестно. Таким образом, я мог остаться на несколько дней в прекрасной «Флоренции на Эльбе» (Дрездене), который к тому времени еще не нес признаков разрушения. Он был объявлен открытым городом.

Один раз я посетил всемирно известный оперный театр Земпера, архитектор которого также построил театр Бург в Вене. В другой раз я сходил в Народную оперу. Из уважения ко многим раненым в больницах города театры предпочитали давать легкие пьесы. Восемь месяцев спустя, конечно, Дрезден стал вымершим, полностью разрушенным в огненной буре, вызванной бомбардировкой Королевских ВВС, городом.

Россия была теперь позади. Начало сбываться то, что мы — солдаты — предполагали еще в 1941 году на реке Миус. Мы уже тогда чувствовали своим животом, что для нас война была проиграна. Позже ходило много версий о том, как была проиграна война. Например, генерал-майор Карл Вегенер, бывший одно время начальником штаба группы армий Юг, считал, что приказ Гитлера № 45, отданный 23 июля 1942 года после успешного завершения весенней кампании и битвы под Харьковом, был, вероятно, основной причиной поражения в русской кампании. Его выполнение привело к удлинению Восточного фронта в общей сложности до 4000 километров, включая наступление на Кавказ. Это было чересчур много для армии, которой только еще предстояло восполнить потери предыдущей осени и зимы.

Генерал Вегенер также считал, что ОКВ всегда начинал с «пункта 2», а не «пункта 1», имея в виду, что на первый план ставились географические и экономические цели, а не достижение их через военные победы.

Другое мнение было у фон Манштейна — он полагал, что необратимые потери произошли под Сталинградом, и причиной их был ряд совершенных ошибок. Он считал, что прикрытие всего северного фланга шестой армии, сражавшейся под Сталинградом, практически исключительно негерманскими — венгерскими, итальянскими, но главным образом румынскими — частями представляло собой чрезмерный риск. Это соблазнило русских, которые всегда были исключительно хорошо информированы, начать пробитие линии фронта именно там, что приводило к разгрому шестой армии и огромному котлу, что стало нашим разгромом под Сталинградом.

[26] Примечание редактора: 7 марта 1945 года оперативное соединение «Энгеман», передовой элемент американской 9-й танковой дивизии, пересекло мост и захватило первый плацдарм Союзников за Рейном. В течение двадцати четырех часов мост пересекло более чем 8000 американских солдат и шестьдесят танков и истребителей танков; в конечном счете, лучшая часть двух американских корпусов пересекла Рейн благодаря неудаче, постигшей майора Шеллера.

[27] Широкая красная полоса обозначала офицера; более узкая красная полоса обозначала офицера Генерального штаба или выпускника штабного колледжа.

[28] Оккупированная Чехословакия.