Города-государства Древней Руси: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Решение веча о выступлении в поход было обязательным для всех. Наглядное тому доказательство — летописная запись под 1151 г. о киевлянах, которые «рекоша Вячьславу и Изяславу, и Ростиславу, ать же поидуть все (воевать с Юрием. — Авт.) како можеть и хлуд в руци взяти пакы, ли хто не поидеть, нам же и дай, ать мы сами побьемы»{147}.

Под углом зрения самостоятельности земских вооруженных сил необходимо рассматривать упоминаемые в летописи военные события, при описании которых князья и их «мужи» либо вовсе не принимаются во внимание, либо им отводится сугубо подсобная роль. Под 1134 г. новгородский летописец сообщает о том, что «раздьрася вся земля Руськая»^{148}. В следующем 1135 г. «ходи Мирослав посадник из Новагорода мирить кыян с церниговцы, и приде, не успев ницто же: сильно бо възмялася вся земля Русская»^{149}. Далее в летописи читаем о том, что князь киевский Ярополк «к собе зваше повъгородце, а церниговьскыи князь к собе; и бишася, и поможе бог Олговицю с церниговчи, и многы кыяне исеце, а другые изма руками»^{150}. Летописец мыслит киевлян и черниговцев как самостоятельные военно-политические союзы, отстаивающие собственные интересы. И хотя тут князья все-таки фигурируют, они сдвинуты как бы на второй план, а на переднем крае стоят «кыяне» и «черниговцы».

О том, что все дело было именно в киевлянах и черниговцах, говорит соседняя летописная справка, согласно которой после посадника Мирослава тогда же в 1135 г. ходил «в Русь архиепископ Нифонт с лучьшими мужи и заста кыяны с церниговьци стояце противу собе, и множьство вои; и божиею волею съмиришася»^{151}.

В нашем распоряжении есть и другие аналогичные факты. Так, в 1137 г. у новгородцев «не бе мира» ни с псковичами, ни с суздальцами, ни со смольнянами, ни с полочанами, ни с киевлянами^{152}. В 1145 г. «ходиша же и из Новагорода помочье кыяном, с воеводою Неревином, и воротишася с любъвью»^{153}. Во всех этих сценах главную роль играют массы киевлян.

Об упорядоченности воинских сил киевской городской общины свидетельствует и наличие земских военачальников. Источники сообщают нам о командирах-воеводах, не принадлежавших непосредственно к княжескому окружению. К ним надо отнести воеводу Коснячко, имя которого фигурирует в летописи под 1068 г.^{154} Сделать это позволяет отсутствие Коснячко среди «мужей», окружавших Изяслава в момент его «прений» с толпой «людей киевских» на княжеском дворе^{155}. Наряду с воеводами киевское народное ополчение возглавляли тысяцкие. При этом, если должность воеводы была временной, обусловленной военной ситуацией, то должность тысяцкого — постоянной. Тысячу «держат»: «воеводство держащю кыевская тысяща Яневи»^{156}, «воеводьство тогда держащю тысящая кыевскыя Ивану Славновичю»^{157}, «держи ты тысячю, как ей у брата моего держал»^{158}. Формула «держать» тысячу указывает на постоянный характер должности тысяцкого, с одной стороны, и на весьма высокий социальный статус его — с другой. Действительно, тысяцкий играл важную роль в административном управлении города-государства. Не случайно Русская Правда составлялась при непосредственном участии тысяцких как представителей городских общин^{159}.

Одним из звеньев военной организации киевской городской общины были сотские^{160}. Сотни — это военные единицы, которые охватывали не только город, но и сельскую местность^{161}.Следовательно, киевская тысяча, состоявшая из сотен, — это войско, включавшее в себя и горожан и селян. Понятны тогда летописные выражения: «вся сила Киевской земли», «сила киевская»^{162}. Не случайно и один из Суздальских бояр говорил: «Княже, Юрьи и Ярославе, не было того ни при прадедах, ни при дедах, ни при отце вашем, оже бы кто вшел ратью и сильную землю в Суздальскую, оже вышел цел, хотя бы и вся Руская земля, и Галичьская, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская и Рязаньская»^{163}.

Есть основания считать, что к началу XII в. оформилась военно-политическая организация киевской волости, т. е. киевского города-государства.

Те же сотни-округа являлись не только военными, но и территориально-административными образованиями. Их существование в качестве структурных подразделений тысячи свидетельствует о социальной нерасторжимости города и села^{164}. О том же говорит и кончанское устройство, чьи следы обнаруживаются в Киеве^{165}.

По всей видимости, в киевском городе-государстве суд над людьми, жившими в сельской местности, нередко осуществлялся в главном городе. Патерик Киево-Печерского монастыря рассказывает о неких «разбойниках», которых связанными вели в город на суд и расправу^{166}. Подобные судебные порядки вырисовываются и в Русской Правде^{167}.

Киевский город-государство, как и другие древнерусские города-государства, состоял из главного города и зависимых от него пригородов. Надо сказать, что Киевская земля была, пожалуй, самой насыщенной городами. Общее количество городов здесь, по подсчетам А. В. Кузы, достигало 79^{168}. Конечно, среди них было немало крепостных сооружений, имевших преимущественно военно-оборонительное значение. Вместе с тем в Киевской земле поднимались города, ставшие социальными средоточиями тех или иных ее районов и подчиненные Киеву как главному городу. Наиболее заметными из них были Туров, Белгород и Вышгород.

Туров, вероятно, оказался в составе Киевской волости в результате аннексии. Во всяком случае, первоначально на страницах летописи этот город представлял собой независимое от Киева княжение. В нем сидел какой-то Туры, «от него же и туровци прозвашася»^{169} Вскоре Туров наряду с другими племенными центрами был покорен полянской общиной и вошел в межплеменной союз, возглавляемый Киевом. С установлением киевского господства над Туровом здесь ликвидировали и туземных князей. Поэтому на туровском княжении встречаем Святополка — сына великого князя киевского Владимира^{170}. Позднее, когда сложилась территория Киевской волости, Туров стал одним из пригородов днепровской столицы^{171}. Сюда на княжение киевские князья отправляли свою «молодшую братию»^{172}.

Наличие княжения в Турове говорит прежде всего о возросшей консолидации местных социальных сил. На это указывает и учреждение здесь епископии. М. Н. Тихомиров справедливо усматривал в данном факте относительно крупное значение Турова^{173}.

Ярким штрихом социально-политической жизни Турова служит известие проложного жития Кирилла Туровского, согласно которому Кирилл «умоленьем князя и людей того града возведен был на стол епископьи»^{174}. Перед нами вечевое избрание епископа^{175}. Оно является подтверждением большой политической мобильности туровской общины. Понятно, почему Туров в конце концов вырвался из цепких рук Киева, выделившись во второй половине XII в. в самостоятельную волость^{176}. Его обособлению способствовала также отдаленность от «матери градов русских». Так произошло рождение нового города-государства, зародившегося в границах Киевской волости и отпавшего от Киева. Процесс дробления крупных городов-государств на более мелкие наблюдается и в других областях Руси XII в.^{177} Однако образование города-государства в Турове — единственный, кажется, случай отпочкования от Киева суверенной волости. Остальные киевские пригороды не смогли преодолеть притяжения главного города. Впрочем, некоторые из них оказывали заметное влияние на историю Киевщины. Назовем для примера Вышгород и Белгород.

Крупная роль Вышгорода в городской системе Киевской земли проявилась еще в середине X в. Как явствует из Повести временных лет, вышгородская община пользовалась правом получения трети дани, которая поступала в Киев от древлян, «примученных» княгиней Ольгой^{178}. В начале XI в., по наблюдениям А. Н. Насонова, в Вышгороде существовала своя военно-судебная политическая организация. «Здесь мы видим „властелина градского“, имеющего своих отроков или „старейшину града“, производящих суд»^{179}. Смена князей в Киеве не обходилась без участия вышгородцев. Иначе трудно понять тактику Святополка, который перед тем, как занять киевский стол, старался заручиться «приязньством» вышгородских мужей, возглавляемых неким Путшей^{180}. С помощью вышгородцев занял киевский стол Всеволод Ольгович^{181}. Из Вышгорода он, будучи смертельно болен, пытался передать Киев брату своему Игорю^{182}.

Во второй половине XI в. вышгородская община настолько окрепла, что обзаводится, хотя и зависимым от Киева, но все ж таки собственным княжеским столом: «Седящю Святополку Новегороде, сыну Изяславлю, Ярополку седящю Вышегороде…»^{183}, «Мстиславичь Всеволод, Володимерь… приде к стрыеви своему Ярополку Кыеву. И да ему Вышегород, и ту седе лето одино»^{184}; «Гюргеви же послушавшю боляр, вывед из Вышгорода сына своего Андрея и да и Вячеславу»^{185}; «…вниде в Кыев и седе на дедни и на отни столе. Тогды же сед, роздан волости детем своим: Андрея посади Вышегороде…»^{186}.

Наличие княжения в Вышгороде говорит, безусловно, об известной зрелости местной общины. Пребывание в нем князя следует рассматривать как приобретение вышгородцами некоторой автономии по отношению к общине главного города. Правда, не всегда вышгородцы получали из Киева князей. Иногда в Вышгороде правил тот или иной выходец из киевского боярства. Летопись под 1072 г. упоминает боярина Чудина, который «держа Вышегород». Однако все более типичной фигурой вышгородского правителя, присылаемого из Киева, становится князь, что свидетельствует об усилении местной общины. На это указывает и существование в Вышгороде должности тысяцкого: в летописных известиях фигурирует тысяцкий Радила^{187}. Но если в городе был тысяцкий, — значит была и тысяча, т. е. местная военная организация, устроенная по десятичной системе и, следовательно, охватывающая как городское, так и близживущее сельское население. Имея свою военную организацию, вышгородцы успешнее могли бороться за ослабление зависимости от киевской общины и ее князей. Летописец знает случаи военных конфликтов Вышгорода с Киевом. Так, в походе на Киев, организованном Андреем Боголюбским, участвовал и «Давыд Вышегородскыи»^{188}. В 1169 г. князь Мстислав из Киева «поиде к Вышегороду». Осадив город, воины Мстислава «начаша битися ездяча к городу и из города выходяще бьяхуться крепко»^{189}. Вышгородцы, следовательно, оказали упорное сопротивление киевскому князю. И все-таки Вышгород, несмотря на возросшую самостоятельность, не сумел освободиться от власти Киева, оставаясь по-старому его пригородом. Но то был влиятельный пригород.

Помимо изложенных фактов, подтверждают этот вывод и события 1146 г. Князь Игорь, намеревавшийся получить великое княжение в Киеве, встречается под Угорским со всеми «киянами», которые «целоваша к нему крест, ркуче: „Ты нам князь“». Затем Игорь отправился в Вышгород, где «целоваша к нему хрест Вышегородьце»^{190}. Отсюда вывод: Вышгород являлся пригородом Киева, и поэтому вышгородцы присягали Игорю после киевлян. Но вместе с тем сам факт присяги вышгородцев свидетельствует о том, что они были влиятельной силой, с которой в Киеве считались.

В. Т. Пашуто именовал Вышгород частновладельческим княжеским городом^{191}. С этим нельзя согласиться. Приведенный нами материал рисует Вышгород в ином свете. В справедливости точки зрения В. Т. Пашуто усомнился и П. П. Толочко. Исследователь отнес Вышгород к категории городов государственных, но не частновладельческих^{192}. Мы полагаем, что рассматривать Вышгород, как, впрочем, и другие ему подобные города, в рамках собственности (частновладельческой или государственной) нет никаких оснований. О зависимости Вышгорода от киевской общины можно говорить лишь в политическом плане. Нет причин зачислять его в разряд феодальных центров^{193}, поскольку феодализм на Руси XII в. только зарождался, причем не в городе, а в деревне^{194}.

Важное место в жизни Киевской волости занимал Белгород. Сооружение Белгорода летописец связывал с градостроительством князя Владимира, который в 991 г. «заложи град Белгород, и наруби въ нь от инех городов, и много людий сведе во нь»^{195}. Данное летописное известие примечательно в том отношении, что оно запечатлело, как в капле воды, глубокие изменения, происходившие в древнерусском обществе на исходе X столетия. Эти изменения шли в русле распада родовых отношений, «деструкции замкнутых родовых ячеек», о чем писал Б. А. Рыбаков^{196}, и формирования новой социальной организации, основанной на территориальных связях. В Белгороде, как видим, уже в момент его основания произошла, по образному выражению И. Е. Забелина, «людская смесь», т. е. сложилась территориальная социальная структура.

Последующее ее развитие характеризовалось сплочением местных социальных сил на общинной платформе. О внутренней социальной консолидации белгородцев говорит их вечевая деятельность, учреждение в Белгороде епископии, появление в городе должности тысяцкого, возникновение белгородского княжения. К началу XII в. белгородская община приобрела столь значительный вес в Киевской волости, что она через своего представителя тысяцкого Прокопия участвует в составлении знаменитого Устава Владимира Мономаха. Известны случаи, когда белгородцы наряду с жителями других пригородов Киева и самими «киянами» распоряжаются киевским княжением^{197}. На пути к последнему белгородское княжение было одним из важнейших промежуточных этапов. В 1117 г., например, Владимир Мономах перевел сына своего Мстислава из Новгорода в Белгород, откуда он потом попал в Киев^{198}.

Потеря киевским князем позиций в Белгороде делала неустойчивым его положение в Киеве. Так, Юрий Долгорукий, узнав, что Белгородом овладел его соперник князь Изяслав. Мстиславич, без сопротивления покинул Киев^{199}. И все-таки Киев довлел над Белгородом, и белгородцы соизмеряли свое поведение с тем, что делалось в старейшем городе. В 1152 г. Юрий Долгорукий после неудачной попытки обосноваться в Киеве подступил к Белгороду и заявил горожанам: «вы есте людье мои, а отворите ми град». И те с издевкой ответили: «А Киев ти ся кое отворил, а князь нашь Вячьслав, Изяслав и Ростислав». И князь Юрий с конфузом отступил от города^{200}. Белгородцы не пустили в свой город Юрия потому, что их старший город Киев не отворил ему ворот.

Кроме Турова, Вышгорода и Белгорода в Киевской волости было много пригородов, которые развивались в том же направлении, что и упомянутые города, хотя, быть может, и с некоторым отставанием. Но показательно, что и в этих пригородах возникают княжения, что, безусловно, доказывает достаточно высокую степень организации местных общественных институтов. К числу пригородов, державших у себя князей, относятся Василев, Треполь, Канев, Корсунь, Торческ и др.^{201} Но все они в конечном счете находились под властью Киева. И стоило какому-нибудь князю сесть на киевский стол, он получал возможность направлять своих подручных князей, а то и просто посадников в пригороды Киева. Так случилось, скажем, с Всеволодом Чермным, который, будучи в Киеве, «посла посадникы по всем городом Киевьскым»^{202}.

Итак, к началу XII в. завершается в основных чертах становление киевского города-государства, киевской волости, земли. Характерной особенностью киевского города-государства была его прочность. Киев, этот город-гигант, настолько сильно притягивал к себе пригороды, что зависимость их от него сохранялась и в XIV столетии.

Рассуждая о политическом строе Киевской земли в «удельно-вечевой период», М. С. Грушевский утверждал, что «земская автономная, суверенная община, обнимающая собою всю землю, и единоличная власть, опирающаяся на дружину, составляют два элемента, два фактора, обусловливающие этот строй. Первый из этих элементов — общинный — вступает в рассматриваемый период в состоянии ослабления, атрофии. Хотя под влиянием внешних условий он затем возвращается к политической деятельности, но не создает для себя определенных, постоянных функций, а остается в своей практике, так сказать, органом экстраординарным, текущее же управление ведает элемент дружинный, причем эти два элемента иногда конкурируют и сталкиваются»^{203}. Представления М. С. Грушевского о политическом строе Киевской земли отрывают общинно-вечевую власть от княжеской власти, противопоставляя их друг другу, что неправомерно, поскольку этим разрушается единство социальной структуры киевского общества, а княжеско-дружинная знать оказывается в изолированном от земской среды положении, превращаясь в некую замкнутую надклассовую социальную категорию.

Известное расчленение княжеского и вечевого начал находим и в трудах советских историков. Так, по словам П. П. Толочко, «в Киеве XI–XIII вв. сосуществовали, дополняя один другого, а нередко и вступая в противоречия, орган феодальной демократии (вече) и представитель монархической власти (великий князь)»^{204}. П. П. Толочко полагает, что «при сильном киевском князе вече было послушным придатком верховной власти, при слабом — зависимость была обратной»^{205}.

Мы предлагаем рассматривать вече и князя в Киеве в рамках единой социально-политической целостности, где вече суть верховный орган власти, а князь — олицетворение высшей исполнительной власти, подотчетной, больше того, подчиненной вечу.

Князь, будучи главой общинной администрации, в то же время сам представлял собой общинную власть, выполняя разнообразные функции. Вот почему князь являлся необходимым элементом социально-политической структуры. Так же как и в других землях, долгое отсутствие князя — несчастье для киевской земли. «Тогды тяжко бяше кияном — не остал бо ся бяше у них ни един князь у Киеве», — отмечает летописец^{206}. Все это не позволяет нам считать киевского князя монархом, а его власть монархической.

В Киевской земле XI — начале XII вв. шел процесс образования республики, а не монархии. Республиканские порядки сложились в Киеве несколько раньше, чем даже в Новгороде, республиканский строй которого незаслуженно признан современной историографией феноменальным явлением в Древней Руси^{207}. Разумеется, древний князь таил в потенции монархические качества и свойства. Но для того чтобы они получили выход и возобладали, необходимы были иные социальные и политические условия. Эти условия возникли за пределами древнерусского периода отечественной истории.

Какова же судьба Киева и его земли во второй половине XII — начале XIII вв.? В это время происходит упадок «мати градом русским». Естественно, данный процесс идет постепенно, отчасти не заметно для современного наблюдателя.

Сохраняется прежняя суверенность и самостоятельность городской общины, проявляющаяся в призвании князей. Киевляне призывают Изяслава Давыдовича: «Послаша Кыяне Демьяна Каневьскаго по Изяслава по Давыдовича». Понятно, почему, оправдываясь перед Юрием, Изяслав говорил: «Посадили мя Кыяне»^{208}. Летописное сообщение о призвании Изяслава интересно еще одной деталью. В качестве посланца городской общины выступает епископ. Церковная власть, видимо, все больше начинает играть ту же роль, что несколько позже и в Новгороде: быть подручной общины.