— Молчи! — вспыхнул Сципион. — Если бы ты только скупал и продавал рабов, то я, может быть, не стал бы тебя порицать, ибо работорговля узаконена государством, но ты (он задохнулся, взглянул на Лизимаха налитыми кровью глазами)… ты занялся постыдным делом, жажда наживы низвела тебя на самую низкую степень падения… Ты стал отбросом общества… Ты запятнал мое доброе имя… ты…
Лизимах побледнел, лицо его стало пепельно-серым.
— Ты скупаешь лупанары, открываешь новые на Авентине и Палатине, вербуешь блудниц из среды разоренных земледельцев — римских граждан, ввозишь бесстыдных девок из Египта, Пергама, Понтийского царства, Нумидии, Галлии, Испании, Македонии… Ты обнаглел, Лизимах! Не ты ль открыл роскошный лупанар у Целийского моста? Не ты ль празднуешь в нем вступление девушек на путь порока, украшая этот дом миртами? Довольно! Я узнал это на днях случайно, Марк Эмилий Скавр рассказывал эти гадости в сенате и упоминал твое имя…
Лизимах повалился патрону в ноги:
— Пощади, господин! Каюсь, виноват я…
— Нет, — грозно сказал Эмилиан. — Я поступлю с тобою…
— Сжалься, господин, пощади… Сжалься ради… Лаодики… Она не вынесет…
Это было последнее средство, которое хитрый горбун пустил в ход: он наблюдал с диким злорадством, как лицо Сципиона окрасилось розовой краскою, смягчилось, глаза стали не такими бешеными, как несколько минут назад.
— Завтра ты продашь все эти лупанары обществу публиканов, — услышал он суровые слова патрона, — и поедешь со мной под Нуманцию. За тобой нужен надзор. Такого человека, как ты, я не могу оставить в Риме: ты опозоришь меня совсем.
— Как же я поеду? — вскрикнул Лизимах, подымая голову. — А жена, дочь? Они…
— Они останутся в Риме.
— Но я прошу тебя, прибегаю к твоей милости…
— Замолчи!
Клиенты давно уже разошлись, и только два человека находились в атриуме: один ходил, часто останавливаясь, думая, другой стоял на коленях.
Взглянув на него, Эмилиан спохватился:
— Встань. Зачем ты унижаешь меня, становясь на колени? Ведь я запретил этот варварский обычай…
— Господин мой!
— Встань, говорю…
Лизимах искоса взглянул на Сципиона.
— Продажа этих домов, — тихо вымолвил он, — отнимет несколько дней — в один день не управиться. Разреши мне пробыть здесь до ид этого месяца, и я догоню тебя в Испании…
— Хорошо.
Эмилиан вплотную подошел к горбуну:
— Ты — хитрый, а может быть, и злой человек. Я тебя вижу насквозь. Ты не остановился даже перед грязью ради наживы. А скажи, знают жена и дочь о твоих лупанарах?
Лизимах побледнел, губы его задрожали, он не мог выговорить ни слова.
— Они, вероятно, не знают. Ну, а если узнают? Какими глазами будешь ты смотреть на них, что говорить?
Горбун затрясся всем телом.
— Помни: попадешься еще раз — пощады не будет. Я тверд и суров… Иди.
И властным движением руки он указал клиенту на дверь и прошел в таблин.
Навстречу ему поднялась Семпрония: лицо ее была жалко, опухшие глаза красны от слез.
— Публий, — шепнула она, — я не могу так больше… Прошу тебя…