Мужчина лет тридцати, Кос был ростом с сидящую рядом с ним Мариэ. Быстрый и легкий в движениях, он, казалось, преуспел в каком-то виде спорта, развивающем гибкость, но не требующем накаченных мускулов. Деньги для труппы он зарабатывал, вывозя за границу еще «сырые» спектакли и дополняя эти эскизы своими лекциями. Мгновенно очарованный его юмором и прекрасным даром рассказчика, я совершенно не сомневался, что он добьется успеха. Одет он был в джинсы и хлопчатобумажную куртку с вышивкой из шелка спереди и на рукавах. Рубашка цвета мака и нефритовый медальон в серебряной оправе довершали костюм, оттеняя его привлекательное лицо с узкой и длинной бородой — вроде тех, что носили в Корее ученые-конфуцианцы.
Кос рассказал нам, что родился в деревне, откуда много часов езды на автобусе до любого большого города вроде Манилы. Рос, жадно слушая «Голос Америки», собирал, а потом относил местному кузнецу металлический лом от брошенных японцами противовоздушных установок, храбро скрипел зубами, пока деревенский знахарь делал ему обрезание…
Спектакль, который начался, когда Мариэ удалилась и Кос остался на сцене один, был построен на этих детских воспоминаниях… Христианство, крепко укоренившееся теперь на филиппинской земле… бананы, выглядывающие из нарисованной на заднике тропической и субтропической растительности так ярко и реалистично, что ты, казалось, чувствовал их сладкий душный запах… Кос и другие участники мягко скользили по сцене, словно зависнув между прошлым и настоящим, а потом появлялся Дядя Сэм, излучающий молодость волонтер из Корпуса мира, и предлагал отправить Коса в Соединенные Штаты. Американец, игравший эту роль, выглядел как какой-нибудь молодой Линкольн, в цилиндре, разрисованном звездно-полосатым орнаментом, и тут неожиданно сценки из деревенской жизни превращались в гротескную аллегорию на тему жизни Коса в Америке и его первых столкновений с чужой цивилизацией…
Сбежав от этих экстремальных ощущений, Кос осуществил постановку своей автобиографической пьесы в студенческом театре университетского городка в Маниле. Но вскоре его обнаружил некий американский режиссер, снимавший на Филиппинах фильм о войне во Вьетнаме, и спектакль вместе с Косом опять экспортировали в Америку. Это был пример проявления «космической воли». Другим ее проявлением стала ошибка американских таможенников, принявших отправленные морем декорации за кучу хлама и выбросивших их за борт. «Благодаря этому вся постановка стала совсем другой», — сообщил Кос в заключение, плавно задергивая натянутый над сценой занавес…
Спектакль закончился; Асао с друзьями помогли университетским студентам погрузить осветительные приборы, железный прут, на котором крепился задник, и несколько предметов, составлявших декорацию, в кузов давно знакомого мне джипа. Пока они трудились, Мариэ познакомила меня с Косом, и мы поговорили по дороге к ее дому в Сэнгава, куда добрались всего за тридцать минут. Под впечатлением эффективности системы, обеспечившей представление Космической Воли в Токио, я спросил Коса, так ли гладко проходят спектакли в американских университетах или дома, в Маниле. «Нет, — сказал он. — Японцы все делают очень быстро, так что „космическая воля“ работает здесь с ловкостью, имеющей явно выраженный японский оттенок». Что при этом светилось в глубоких, таинственно мерцающих янтарных глазах — восторг или недоумение, — сказать было трудно…
Мы расселись в гостиной на втором этаже, пиво пили прямо из банок, как американские студенты, закуской служила мякоть авокадо, которую Мариэ перемешала с чипсами. Предоставив вторую квартиру Космической Воле, друзья Мариэ превратили теперь эту комнату в офис и место для встреч. Мы ели и пили, сидя на полу, а обстановку составляли пианино, телевизор и стопки видеокассет.
В соседней комнате рядом с обеденным столом висела полка, а на ней бумажный морской черт, около метра длиной, затейливо раскрашенный японской тушью, и набор шестигранных чайных чашек.
И тут же на стене полоска ткани, сотканной из скрепленных проволокой синих и белых ниток. Вспомнилось, как я слышал, что вещи на полке — изделия Митио, а полотно — работа Мусана…
Хотя организация японских гастролей Коса была всецело делом рук Асао и его друзей, — они, изрядно потрудившиеся, пока искали место для парковки и потом разгружали оборудование, приехали поздно и теперь незаметно сидели у стены, — Мариэ первой услышала о нем от американской подруги и предложила пригласить труппу выступить в Японии на обратном пути домой.
— Уверен, что Мариэ почувствовала к нам интерес под воздействием «космической воли», другого объяснения тут быть не может. Манила — Сан-Франциско — Токио. Внезапно возник маршрут, связавший три эти точки, — рассуждал Кос, объясняя их появление в стране.
Мариэ слушала, кивая, а ее напряженный мрачный взгляд говорил мне: «Если все горе, которое я несу в душе со времени, когда это случилось, было всего лишь частью задумки „космической воли“, подтолкнувшей меня к приглашению филиппинских актеров в Японию, я сейчас просто сойду с ума». Но тут же, пытаясь хоть на короткое время укрыться от тягостных ощущений, сама вступила в разговор. Ее английский был так же свободен, как язык Дяди Сэма, молодого американца, которого все называли тем именем, под каким он действовал в пьесе.
— Надеюсь, Кос, «космическая воля» будет по-прежнему заботиться о вас и никто из официальных лиц не узнает, что вы тут работаете, хотя у вас всего лишь туристические визы. Асао старался как мог, чтобы вы получили нужное разрешение, но, поскольку вы прибыли из Америки, сделать это не удалось. Ужасно, если вас обвинят в незаконной трудовой деятельности и лишат права въезжать в страну. Как раз сейчас, когда Японский фонд подумывает выдать вам грант…
Зазвонил телефон, стоявший на обеденном столе, Мариэ сняла трубку и довольно долго слушала, потом вернулась в комнату и, подойдя к Асао, что-то ему сказала. Хотя внешне она сохраняла непринужденность, Асао тут же вскочил и выбежал вместе с друзьями из дома. И тогда Мариэ объяснила мне, в чем дело. Их жилой комплекс располагался на территории храма, и сохранившиеся старые деревья делали это место особенно привлекательным. Три дома стояли в ряд, каждый чуть отступя по сравнению с соседним. В одном жила семья священника, который также присматривал и за всей территорией, два других были разделены на три секции каждый. Мариэ приобрела две секции в среднем доме, третья принадлежала священнику, и он сдал ее одному бизнесмену из Канады. Как только здесь поселились артисты, от него начали сыпаться бесконечные жалобы. Он запрещал включать музыку или играть на пианино после десяти и, мало того, потребовал, чтобы и вечеринки заканчивались к этому же времени. Теперь он звонил, жалуясь, что джип со сценическим оборудованием занял чересчур много места на парковке.
— Но если это переходит границы разумного, почему не поговорить со священником и не высказать ему свой взгляд на дело?
— Думаю, джип действительно выступает за разграничительную линию, а ведь там же стоит и моя машина. Они сейчас уберут его, припаркуют на улице, а позже поставят обратно. В последние дни репетиции и посиделки продолжались до двух-трех ночи, неудивительно, что канадец чувствует себя жертвой. А старый священник вообще не знает, как реагировать. — В глазах Мариэ, которые теперь, когда она так похудела, выглядели благодаря появившимся складкам на веках почти чужестранными, мелькнуло что-то вроде смущения. — Есть и еще одно, что раздражает и канадца, и других соседей, и это касается уже только меня.
В этот момент вернулись Асао с приятелями; на лицах вместо прежней озабоченности были спокойствие и деловитость. Они не только переставили джип в подходящее место, но и вспомнили о забытой на водительском сиденье сумке с продуктами. Вся театральная команда собиралась приготовить настоящий филиппинский ужин.
Мариэ попросила меня подняться с ней на второй этаж. Здесь, наверху, был ее кабинет. На стене фотография Фланнери О'Коннор. Стоя на костылях, она наблюдает за павлинами, топчущимися возле крыльца ее деревянного дома. Все сочинения О'Коннор и посвященные ей исследования выстроены на полках стоящего рядом книжного шкафа, в нем же английские книги в бумажных обложках, скорее всего сохранившиеся с тех пор, когда Мариэ училась в Америке.
Среди нескольких книг на японском мой роман, рассказывающий о нашей семье, в котором я постарался проследить связь между метафорами в поэзии Блейка, цветными иллюстрациями Священного Писания и внутренней жизнью нашего сына. Здесь же, на аккуратно прибранном письменном столе, стояла репродукция (как мне показалось, хорошая), изображающая человека с раскинутыми в стороны руками: Орка, олицетворяющего юность в мифологии Блейка.
— Я вовсе не демонстрирую вам кабинет горе-филолога, забросившего все свои исследования. В спальню, пожалуйста. Свет не включайте. Пройдите через комнату и выгляните из окна, но смотрите не прямо вниз, а левее. Думаю, что увидите, как кто-то стоит под платаном у дома напротив, недалеко от угла.
В темной комнате чувствовался мягкий, едва уловимый запах, говорящий, что здесь живет одинокая женщина зрелых лет. Я подошел к окну с задернутыми занавесками и, посмотрев вниз, увидел высокого худого мужчину, который стоял, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и глядел вверх — на меня. В руке у него был бумажный пакет, который он то и дело подносил к губам, явно прикладываясь к спрятанной там бутылке. Для человека, напившегося до такой степени, он вел себя достаточно сдержанно.
Шагая тверже, так как глаза уже привыкли к темноте, я возвратился в кабинет и увидел, что Мариэ стоит, опустив голову, около письменного стола и беспокойно теребит рамку блейковской репродукции.
— Страшно подумать, но это Саттян, — сказала она приглушенно.
— Отец Мусана и Митио?.. Я понимаю, как раздосадованы жильцы того дома, но все-таки он не из тех пьяниц, на кого следует жаловаться в полицию…
— Сегодня он ведет себя довольно тихо. Но как-то раз принес с собой запись Девятой симфонии Бетховена и громко подпевал. Трезвым Саттян ведет себя как нормальный человек и никому не мешает, так что если и попадает в участок, то вскоре благополучно оттуда выходит. А назавтра опять появляется здесь.
Добавить к этому было нечего, и мы снова спустились вниз. Дядя Сэм, сидевший на полу, разведя в стороны длинные ноги и своей позой напоминая кузнечика, продолжая потягивать пиво, посмотрел на меня в упор, и в его голубых глазах явно мелькнуло подозрение.
Молодые филиппинцы обоего пола, сбившись в стайку, весело занимались приготовлением ужина. На полу возле обеденного стола они расстелили клеенку, выложили на нее все припасы и, усевшись кружком, слаженно пели за работой, время от времени разражаясь взрывами смеха. Асао и его друзья уточняли маршруты передвижений по Кюсю, где труппа начинала гастролировать на следующей неделе, и иногда выходили в соседнюю комнату — поговорить по междугородному телефону, — каждый раз озабоченно бросая взгляд в окно, за которым виднелась качающаяся фигура, рассматривавшая их сквозь тюлевые занавески…
Кос стал рассказывать мне о задуманной им пьесе. Мариэ тоже слушала, но потом Дядя Сэм окликнул ее и начал что-то возбужденно ей втолковывать, говоря по-английски со скоростью, колоссально отличающейся от скорости речи филиппинцев. Невозмутимая, несмотря на его взволнованность, Мариэ, как могла, старалась его успокоить.
Новый сюжет, придуманный Косом и, по-моему, куда больше пригодный для фильма, чем для спектакля, — я даже подумал, что, вероятно, склонность к кинематографическому мышлению и помогла его сближению с Асао и компанией, — крутился вокруг фургончика, местного микроавтобуса, какие я сам не раз видел в Маниле. Главный герой, чью роль сыграет Кос, вложил все свои средства в покупку одного из таких ярко раскрашенных фургонов. Действие начинается в деревне, где Кос родился и вырос. Пружина дальнейших событий — медведи из папье-маше, изделия филиппинского народного промысла, которые теперь готовят для продажи во время Мюнхенской олимпиады. В короткий срок изготовление медвежат превращается в индустрию, охватившую всю деревню. Герой сколачивает себе на этом некоторое состояние, но прародительницу, обучившую их всем секретам ремесла, приводит в ужас тотальное массовое производство, подчиняясь которому даже дети работают чуть не ночь напролет. И все же герой заполняет фургон медвежатами, берет билет и паспорт, полученные с помощью некой высокой и светловолосой немки, и отправляется в Мюнхен — рекламировать и продавать свой товар. Когда Игры заканчиваются, он садится в свой микроавтобус и катит в Париж, а по пути находит себе то одну, то другую работу. Однажды его нанимает филиппинец, имеющий патент на автомат по продаже жвачки, но в основном он просто перебивается со дня на день и как-то сводит концы с концами.
Из письма, которое ожидает его в конторе Эр-Франс, герой узнает, что прародительница умерла. Он (как водитель фургончика) получает работу в парижском Луна-парке, и там с ним происходит что-то настолько невероятное, что он и понять не может: сон это или реальность. Он словно движется по лабиринту, окруженный психоделическими видениями и наконец оказывается у ворот рая — в лесу на горе, откуда открывается вид на его родную деревню. Прародительница и многие другие, кого он считал мертвыми, все здесь, живы и тщательно охраняют деревянную форму, служившую для изготовления медвежат из папье-маше и переходившую из поколения в поколение, пока ее не отвергли ради требовавшегося для Олимпиады массового производства. Прародительница садится к нему в фургон, и они вместе летят по воздуху…
Кос рассказал нам, что, когда действие переместится в парижский Луна-парк, их артистка Мелинда — выглядела она как подросток, но была уже мамой двоих детей, — сидя за психоделическим пианино, что стоит рядом с заброшенной каруселью, сыграет одну из композиций Хикари. К этому времени все было уже на плите и не занятую работой Мелинду позвали сыграть «Марш синей птицы», пьесу, которую Хикари сочинил в тот год, когда перешел в старшее отделение школы для умственно отсталых.