— Почему вы так решили?
— Вы работаете с металлом. Альфонсо, наш врачеватель машин, давал вам куски стали.
— Похоже, вы очень многое обо мне знаете.
— Нет, очень немногое. Знаю только то, чем вы занимаетесь в этом городе. Тут не скроешь своей повседневной жизни. Здешние жители не болтают. Ни с кем, кроме меня. Я их пастырь, и мне они доверяют.
— И я могу доверять? — спрашиваю я.
— Разумеется.
Он снова останавливается, склоняет голову, бормочет молитву, идет дальше. Солнце уже высоко, воздух прогревается. С дороги доносится тихий гул машин. Воробьи уже не так энергично хлопочут в траве. Они знают, что скоро станет жарко.
— А теперь пройдем один круг без остановок, — командует падре Бенедетто. — Для моего здоровья, не для Господа.
— Надеюсь, последняя молитва была не за меня.
— А если и за вас, разве вы можете помешать мне молиться? — Он ухмыляется.
— Не могу.
Я решаю подкинуть ему наживку, чтобы приглушить его любопытство, чтобы остановить хоть на время его вынюхивание и высматривание. Это против моей природы, против многолетней привычки к молчанию, против почти что монашеского обета молчания, но я сознаю, что надо положить конец его домыслам, задернуть занавеску, чтобы он перестал так настойчиво соваться в мои дела.
Может быть, это большая ошибка, может быть, в дальнейшей жизни — или в смерти — я еще об этом пожалею, но выбора нет. Прежние ошибки мне удалось пережить. Чутье, которое неизменно докладывает мне о появлении выходца из тени, теперь внушает, что падре Бенедетто человек слова и я могу ему верить — настолько, насколько готов верить.
Только поравнявшись с кустами, мы возобновляем разговор.
— Скажу вам, что могу, — начинаю я. — Некоторые, возможно, назовут меня преступником. Может даже — международным преступником. Досье на меня заведено в полиции и госслужбах примерно тридцати стран. Я не граблю банков, не печатаю денег, не взламываю компьютеров, не продаю взрывчатки террористам или руководителям государств, чтобы они взрывали пассажирские самолеты. Я не шпион, не Джеймс Бонд: в моей жизни существует только одна красавица. — Я улыбаюсь, а он хмурится. — Я не ворую произведения искусства, не торгую ни героином, ни кокаином. Я не…
— Basta! Довольно!
Он поднимает руку, и поначалу мне кажется, что он хочет меня благословить или осенить крестом, будто изгоняя демона. Я умолкаю.
— Ни слова больше. Теперь я знаю, в чем состоит ваша работа.
— Некоторые считают, что я тружусь за Бога.
Он кивает и говорит:
— Да, некоторые считают. Но…
Мы подходим к воротам парка. Движение уже довольно плотное, машины, остановившиеся на перекрестке на светофоре, отбрасывают длинные плотные тени.
— Что вы будете делать дальше? — спрашиваю я. Быстрый взгляд на дешевые часы в стальном корпусе.
— Пойду в храм. А вы?
— Пойду работать. Рисовать бабочек.
Мы пожимаем руки, как подобает пастырю и прихожанину, когда они встречаются или расстаются на людях. Он уходит по склону холма к собору Святого Сильвестра, а я пробираюсь по узким улочкам к дому.
Я иду и тревожусь: не слишком ли я много сказал. Сомневаюсь, что слишком, но кто его знает, может, он действительно разгадал, чем я занимаюсь на самом деле. Если так, я должен остерегаться и его, и тех, кто может найти к нему подходы.
Я уже упоминал монастырь Валлиндженьо, населенный нечистой силой — там бродят духи, местные колдуны копаются в монастырских могилах, там же, по слухам, похоронен гестаповец-некромант. Это странное, неприятное место, не лишенное при этом своеобразной красоты. Там царит умиротворение, которое многие святые места утратили. Туристы не бродят по полуразрушенным склепам, влюбленные не милуются в монастырском дворе.
Эта часть Италии — несмотря на телевизионные антенны и телефонные линии, лыжные подъемники, автострады и бесконечные supermercati[61] на задворках каждого городка — по-прежнему живет в Средневековье. В «Желтых страницах» есть раздел, пусть и небогатый, где числятся ведьмы, колдуны и волшебники. Эти кудесники сведут вам бородавки, избавят от нежелательной беременности — без операций, джина и лекарств, — срастят сломанные кости без шин, вылечат бесплодие, восстановят девственность, изгонят духов и наведут нерушимые чары на неверных мужей, блудливых жен, полюбовников и легкомысленных дочерей.
Мне не по сердцу этот вздор. Мое бытие имеет четкие очертания. Нет никаких размытых краев, где реальность перетекает в миф. Я уже давно не католик.
[61] Супермаркеты (ит.)