Потом, когда первый голод уже утолен, полежав и отдышавшись, мы позволяем себе еще кое-какие шалости. В десять или около того — я в это время не смотрю на часы — мы одеваемся, и я веду их в пиццерию в конце Виа Ровиано. Приходится заказывать две бутылки вина: Клара пьет «Кьяретто ди челлатика», потому что оно с севера, из ее родной Ломбардии, а Диндина требует «Колатамбуро», потому что оно родом из Бари. Я выпиваю по стакану и того и другого. Диндина ест свою пиццу по-неаполитански так же, как занимается любовью, — деловито, не тратя времени на слова. Она человек действия. Клара заказывает Маргариту и много болтает. По-английски. Болтает обычно о пустяках, но это и понятно — кому же захочется после секса обсуждать важные вещи.
Когда все съедено, я расплачиваюсь. Девушки, не стесняясь, берут у меня деньги, потом мы идем к выходу. Прощаясь, Диндина целует меня так, как поцеловала бы дядюшку.
— Buona sera[50], — тихо шепчет она у самого моего уха.
Я улыбаюсь и по-родственному целую ее в ответ.
Клара тоже целует меня, но это поцелуй любовный. Она обнимает меня за шею, прижимается, губы к губам. У них вкус орегано, чеснока, красного вина. Каждый раз, когда мы целуемся на Виа Ровиано, я вспоминаю разлитую по бутылкам кровь на полках у Дуилио.
В эти моменты перед прощанием Клара всегда говорит о двух вещах. Во-первых, о том, на что потратит деньги. Будто бы кто-то спрашивает с нее объяснения, почему именно она со мной трахалась.
— Я куплю книгу, «Дикую розу» Айрис Мёрдок. — Или, например: — Я куплю новую перьевую ручку. «Пар-кер». — Некоторые слова, которых она не знает или в которых не уверена, она вот так вот делит на слоги. Иногда она говорит, явно стесняясь: — Теперь есть чем заплатить за жилье.
Вторая вещь — это попытка выяснить, где я живу.
— Пригласи меня к себе. Мы там продолжим. Без Диндины. И бесплатно! Просто потому, что я тебя люблю. — Или вот такой подход: — Плохо, что ты живешь один. Нужно, чтобы кто-то согревал постель. — Это продолжение все того же приема с хорошей женой и здоровым питанием.
Я всегда отказываю ей — вежливо, но твердо. Иногда она бурчит, что у меня уже, небось, есть жена, какая-нибудь старая вешалка, которая спит, скрестив ноги. Я качаю головой, и она знает, что я не вру. Пусть она и не профессиональная шлюха, но чутье у нее есть. Может, оно есть у всех женщин. Не мне об этом судить.
И все-таки, чтобы перестраховаться, я поворачиваю к северу, хотя живу к востоку от борделя, всего в нескольких улицах. Клара направляется на запад, в свою комнатушку рядом с казармами. Как только она скрывается из виду, я возвращаюсь на правильный путь. Она лишь один раз попыталась за мной проследить, и ускользнуть от нее было легче легкого.
Смотрю в свои записи: девяносто метров. Для кого-то большое расстояние, для пули — одно мгновение, за которое она может изменить ход истории. Сколь многое в прошлом изменилось за такой вот краткий миг. Сколько времени ушло у той техасской улитки калибром 6,5 миллиметров, чтобы добраться от окна книжного склада до шеи Джона Кеннеди? Сколько ушло у следующей, пробившей ему череп? Кратчайшие доли секунды, за которые мир успел содрогнуться, существование человечества повиснуть на волоске, а храм политики перемениться навеки.
Часто, когда я сижу на лоджии и свет проникает ко мне словно последние лучи жизни, я думаю о втором человеке, том, что стоял под деревьями на чахлой травке Дили-плаза, о призраке смерти при Освальде, духе уничтожения. Наверняка он тоже стрелял. Об этом написано во всех отчетах. Похоже, он не попал. А может, попал — Освальд же был неумехой и скверным стрелком. Кто знает? Кто-то да знает.
Оружие должно быть легким, по возможности небольшим, легким в сборке и разборке. Для поставленной задачи оно должно обладать большой прицельной дальностью и приличной скорострельностью. Пять секунд говорят о том, что цель, скорее всего, будет двигаться, причем быстро. И что-то надо делать со звуком выстрелов.
Целый день я обдумываю эту задачу, сидя на табуретке перед мольбертом, а потом — на лоджии, над которой заходит солнце. Непростая задача. И всего три недели.
Наконец я решаю взять «Сочими-821» и переработать. У него есть штатный глушитель, но он не подойдет. Придется делать новый. Мой заказчик не из тех, кто палит куда попало, а там уж как повезет; он, как и я, зависит от стечения обстоятельств. Поэтому и нужен оптический прицел.
«Сочими» — итальянская марка, их производит миланская «Сосиета коструциони индустриали». Речь идет о достаточно новой модели, впервые выпущенной в 1984 году, сходной с израильским пистолетом-пулеметом «Узи» — любимчиком угонщиков самолетов, не склонных к изыскам штурмовых отрядов и стрелков по мотоциклистам. На нем такой же оптический прицел, такой же предохранитель, такой же рожковый магазин. Ствольная коробка прямоугольной формы, изготовленная с помощью высокоточного литья с использованием легких сплавов. Сам ствол из высокопрочной оружейной стали. Можно добавить оптический прицел с лазерным целеуказателем. Ствол короткий, не слишком удобный для точного прицела, далеко не идеальный для стрельбы по удаленной цели. Длина пистолета с убранным прикладом всего четыреста миллиметров, вес без магазина всего два килограмма четыреста пятьдесят граммов. Ствол длиной двести миллиметров, с шестью правосторонними нарезами. В стандартный двухрядный магазин входит тридцать патронов «Парабеллум» девять на девятнадцать миллиметров. Скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту, начальная скорость пули — триста восемьдесят метров в секунду. Впрочем, глушитель значительно ее понизит — и с этим мне придется что-то делать.
Я вижу только один выход. Придется удлинить ствол и, вместо того чтобы надевать на него глушитель, который снизит начальную скорость, установить пламегаситель вроде того, который американцы используют на «Ингрэме» десятой модели. Он не глушит звук выстрела, но рассеивает его. Сам выстрел вы слышите, но определить по этому звуку, откуда стреляют, достаточно сложно. Хотелось бы обеспечить заказчику пять полных секунд для ведения огня — или, по крайней мере, как можно ближе к тому. Значит, придется увеличить объем магазина. Десять патронов в секунду, помноженные на пять секунд, дают в произведении пятидесятипатронный магазин: шестидесятипатронный сделал бы пистолет слишком громоздким и слишком тяжелым для прицельной стрельбы.
Для ствола такой длины потребуется, в немалых количествах, токката и фуга ре-минор Баха. Остальное не представляет особых сложностей.
В свое время мне приходилось делать пистолеты с нуля. Покупать металл, выковывать, формовать, сверлить, скручивать и нарезать ствол, конструировать спусковой механизм. Именно этим я и занимался, когда исходил вонючим потом на задворках аэропорта Кайтак. Мне не только пришлось смастерить пистолет с нуля, но еще и замаскировать его под чемоданчик.
Но сделано это было виртуозно, говорю я себе. Приклад стал ручкой, ствол — верхним краем. Магазин размещался в задней створке, он откидывался на петлях, которые были петлями чемоданчика. Спусковой механизм крепился в бутафорском цифровом замке в середине передней панели. Я прошел с этим чемоданчиком несколько таможенных досмотров. Я лично доставил его в Манилу. Этим пистолетом воспользовались три раза, все три раза успешно. Каждый раз в другой стране. Сколько мне известно, теперь он в каком-то музее ФБР. Разумеется, это было еще до эпохи тотального просвечивания в аэропортах. Угонщики самолетов сильно усложнили мою жизнь.
Вот поэтому меня и удивляет, что эти детали совершенно не волнуют моего заказчика. Похоже, пользоваться пистолетом будут не за океаном. В Европе или в каком-то другом месте, куда можно добраться, не садясь в самолет.
Я сижу за верстаком, аккуратно гну листовую сталь на новый удлиненный магазин и праздно гадаю, кто же намечен в жертвы. Такими мыслями удобно заполнять долгие минуты, когда руки заняты, а голова свободна.
Скорее всего, как мне кажется, Арафат или Шарон. Если так, мой заказчик, видимо, работает на какое-то правительство. Мне уже случалось делать оружие для агентов-фрилансеров, состоявших на службе у Соединенных Штатов, Франции или Великобритании. Я принципиально не работаю со штатными государственными сотрудниками.
Если цель — не Каддафи, тогда это может быть глава любого европейского государства, да, собственно, глава любого государства, приехавший в Европу с визитом. Одна из возможных кандидаток — премьер-министр Великобритании: в самых разных кругах, далеко не обязательно иностранных или антибритански настроенных, у нее достаточно ненавистников. Если дело выгорит, не на одной улице случится тихий праздник. Другая потенциальная жертва — германский лидер. Или любой из членов его кабинета. Пусть Андреас Баадер и мертв, но его идеи продолжают жить.
Мы с Баадером встречались лишь однажды. Нас познакомил один англичанин, Иэн Маклеод; было это в Штутгарте зимой 1971 года. Баадер был смирным на вид человеком, очень привлекательным внешне, этакий образ революционера из народа. Густые, кустистые брови, аккуратно подстриженные усы. Короткие волосы. На вид — немецкий Че Гевара. Глаза сияли тем светом, который горит в глазах монахов и наемников — огнем уверенности в своей идейной правоте; это пламя было отсветом внутренней убежденности, что человек выбрал правильный путь.
Многие из тех, для кого я работаю, носят такой огонь в своей душе. Их души полностью охвачены этим пламенем. Оно заменяет им наркотики, секс, даже воздух для дыхания. Их невозможно отравить, застрелить, взорвать, утопить, сбросить с утеса. Даже когда тело упокоилось в земле или пепел развеян по ветру, пожар их убеждений продолжает бушевать. Смертен человек, но не его убеждения. Идею не изведешь.
Я — добрый мастер оружейных дел. Один из лучших в мире. И уж всяко — в моем мире. Я не люблю говорить о себе «оружейник»: это слово отдает ремесленничеством. Я не ремесленник. Я — творец. Создавая оружие, я столь же придирчив в выборе форм и столь же внимателен к деталям, как и краснодеревщик, создающий мебельный шедевр. Ни один художник не вкладывает в картину столько души, сколько вкладываю я в свои произведения.
Мои таланты раскрылись по чистой случайности. Я никогда не собирался заниматься оружием, никогда и не предполагал, что моя стезя поведет в эту сторону. Началось все с того, что я согласился сделать одолжение одному собрату по мелким правонарушениям из той самой деревушки, средоточия всего, что только есть банального в мире. Он был одним из немногих тамошних жителей, кто вступал со мной в разговоры не только ради того, чтобы сообщить, который час и какова погода. Возможно, он знал — или догадался внутренним чутьем, — что я гожусь не только на то, чтобы лудить старые серебряные чайники. В моем мире способность чуять себе подобного развивается до степени инстинкта.
Звали его Фер. Ему было под шестьдесят. Я так и не докопался, откуда у него такое прозвание: возможно, полное его имя было Фергус, а может, и Фергюсон. Или он вообще был каким-нибудь Фаркварсоном, рожденным вне брака и обреченным на прозябание в деревенской глуши. Обитал он в полуразвалившемся фургоне, стоявшем в саду примерно в километре от деревни: шины давно истлели, бока обросли травой и диким виноградом, радиатор и крышка капота отсутствовали, равно как и изрядный кусок двигателя. На месте коробки передач торчал крепкий побег ясеня. Думаю, к нынешнему моменту его ствол уже развалил напополам ржавую кабину.
[50] Доброго тебе вечера (ит.)