Лобачевский: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Евгений Баратынский, полуприкрыв глаза, прочитал тихо, но внятно, с такой силой, что мороз пошел по коже:

И сам же ответил, по-видимому считая, что включать такие стихи в игру кощунственно:

— Радищев!

А потом рассказал, как несмирившийся Радищев принял яд.

В этих запретных стихах Лобачевский всегда черпал вдохновение, нужное для жизни. Он мог бы прочитать их и архимандриту Гавриилу. Но стоит ли «метать бисер»?..

Да, за последнее время почему-то снова потянуло на стихи. В них что-то ушедшее навсегда — молодость, былое буйство, шумные компании, когда он был как все и нужен был всем.

До ухода из университета он был окружен почетом и уважением. И он верил в искренность такого отношения не только со стороны студентов, своих товарищей, но и начальства. Дело, которому он посвятил всю жизнь без остатка, казалось ему самым важным, самым нужным. Он никогда не стремился к почестям, но по любому поводу ему вручали высокие награды. К почестям ведь тоже можно привыкнуть. А главное — сознание своей нужности, значительности.

Разве он не делал все, что в его силах?.. Он был рожден для науки и был уверен, что с честью прошел свой путь. А теперь те, верхние чиновники, сам царь хотят сказать ему: «Ты всю жизнь заблуждался, обманывал самого себя. Все твои успехи денежки не стоят. Они — мираж. Почести, звания, заслуги — все как дым». Каторжный труд сорока лет они просто-напросто зачеркнули. Ну и пусть, ну и пусть!.. Разве это можно зачеркнуть? Даже всемогущий бог архимандрита Гавриила не в силах зачеркнуть сорок лет кипения, радости и страданий.

Теперь он не нужен никому, кроме кредиторов. Царь отказал ему в праве на жизнь. Правда, даже больной и разбитый он нужен семье. Он понимает, как тяжело Варваре Алексеевне. Он не хочет оставлять ее одну, не хочет уходить туда, в черное небытие. Она предупреждает малейшее его желание. Она любит, старается не огорчать, скрывает нищету, которая уже вползла в дом. Ее самоотверженность, ласки, поцелуи иногда доводят Николая Ивановича до слез. Нет, она не раскаивается в том, что вышла за него замуж, не жалеет о погибших своих капиталах, не корит за то, что он мало уделял внимания семье, хозяйству. Она была счастлива с ним — и этого уже не вычеркнуть. Просто его никто не понимает, а она поняла. Поняла его широкую, щедрую натуру. Он сдержал клятву, которую дал в день свадьбы.

Она-то знает, что всегда была взбалмошной, нетерпимой, надоедливой, придирчивой, ревновала его ко всем. Но он со снисходительной улыбкой прощал ей все слабости, его сердце всегда принадлежало только ей. Он был однолюбом, не терпел ничего мерзкого, гадкого в отношениях людей. Он говорил, что не променял бы ее даже на Елену Прекрасную.

Он строил жизнь по своим идеалам и страдал, когда в этой жизни появлялась хотя бы маленькая трещина.

Он сидит, положив худые жилистые руки на колени. Лицо выражает бесконечную усталость и равнодушие. Неужели министр не отдаст жалкие гроши? Ведь даже в волчьей стае есть свои непреложные законы. Где все те хваленые христианские догмы, о которых кричит архимандрит Гавриил? Однажды карета Паскаля едва не свалилась в Сену. Уцелевший благодаря случайности, Паскаль поверил в бога, впал в мистицизм. Смешные люди! Почему они так дорожат своей жизнью, ради нее подчас готовы отказаться от своих убеждений? Если бы министр даже вернул деньги, то слишком мало чести всемогущему за подобное чудо. Но чудес не бывает, и деньги все равно не выцарапать. Скорее бы весна!.. А там можно было бы что-нибудь придумать. Обойдемся и без царских щедрот…

— Матушка Варвара Алексеевна! Подай мне ордена. Хочу вернуть их государю… Мне они больше не понадобятся…

В голосе нет гнева. Он знает, что осталось немного. Совсем немного. Ему больше ничего не нужно. Варвара Алексеевна не откликается.

Ордена украли! Вместе с форменными фраками. Обо всем заявлено в первую часть казанской полиции. Слуга Николая Ивановича, именуемый ординарцем, Яков Онуфриев дал показания: «Во время дня, когда происходила перестройка в доме, украдено платье, принадлежащее помещику моему, а именно: черный и синий форменный фрак и бывшие на оном ордена св. Анны 1-й степени со звездою и орден св. Станислава без звезды и двое брюк, черные и синие, шелковый халат холодный, бывшие в комоде, через разломание замка, и по всем розыскам нигде не отыскано…»

Лобачевский даже не догадывается, до какой степени он обеднял: случись смерть — не в чем даже положить в гроб! С чего начал, тем и закончил.

Гудит за окном февральская вьюга, завывает в трубе. Холодно, тоскливо. Мрак. Ровно тридцать лет назад Лобачевский, молодой, полный сил, объявил миру об открытии невиданной геометрии. Тогда не было так холодно. Впереди лежала целая жизнь. Прекрасная жизнь! В ней случалось всякое. Веселое и печальное, как две противные силы, волнуют жизнь нашу внутри той волны, где заключаются все удовольствия, свойственные человеческой природе. И возвраты к унынию приятны; и трогательные картины бедствий человеческих нас привлекают. С удовольствием слушаем мы Эдипа на сцене театра, когда он рассказывает о беспримерных своих несчастьях. Жить — значит чувствовать, наслаждаться жизнью…

А ему приходилось не наслаждаться, а отбиваться, воевать всю жизнь с ничтожествами. По-видимому, смысл жизни прежде всего в борьбе… Он возвел свой бастион и защищал его до конца! Теперь вот царь самолично отменил празднование пятидесятилетнего юбилея университета. Праздновать, мол, будете, когда университету исполнится сто лет…

Прочел ли хоть один человек на земле «Пангеометрию»? Не «воображаемая», а «всеобъемлющая»… Как глухо вокруг! Может быть, и «Пангеометрия» затеряется в ворохе других ученых сочинений, которых никто не читает. Если бы немного света, немного света!.. Единственный лучик света, чтобы хоть на мгновение разогнать тяжелый мрак.

Он слабым голосом позвал Варвару Алексеевну. Она подошла встревоженная. Он улыбнулся, протянул руку.

— Я тебе как-то говорил, что человек родится для того, чтобы научиться умирать…

— Полно тебе, батюшка, пугать меня.

— Нет, Варвара Алексеевна. Не пугать тебя хочу. Пришло время… В могилу надо. Умирать пора. До кедровых шишек не дожил. Прощай!..

Она рассердилась. А он тихо потянулся и словно задремал. Он видел себя молодым, верхом на корове. Корова взбрыкивала, неслась по аллее сада, pacпугивая гуляющую публику. Лобачевский держался за рога. Вслед неслось улюлюканье…

Приехал доктор Скандовский. Пощупал пульс. Николай Иванович лежал, как живой.

Лобачевский умер 12(24) февраля 1856 года вечером в возрасте шестидесяти трех лет от паралича легких. Доктор не верил, что все кончено. Он приезжал несколько раз ночью, капал на лицо покойника горячий воск со свечки, стараясь уловить движение мускулов.

Наутро попечитель извлек формулярный список о службе Николая Ивановича Лобачевского за сорок лет. Взгляд Молоствова остановился на графе: «Был ли в отпусках, когда и на сколько именно времени; являлся ли в срок и если просрочил, то когда именно явился и была ли причина признана уважительной?»

Внизу — рукой Лобачевского аккуратно, бисерным почерком: «Не был».

ШЕСТВИЕ ПО ВСЕЛЕННОЙ

Инспектор студентов Казанского университета Александр Христофорович Зоммер совершал свой обычный обход. Зоммер был стар. Он помнил еще то время, когда вот здесь, в этих коридорах и аудиториях, появлялся Лобачевский, прекрасный, гордый, как лермонтовский демон. Александр Христофорович, может быть самый незаметный человек во всем университете, любил Лобачевского, благоговел перед ним. Все это создал он… Ему было дело даже до Зоммера, он стал крестным отцом единственного сына Зоммера, он хлопотал о чинах и наградах…