Лобачевский: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Воспитанию детей уделяет много внимания. Но что-то не ладится. Видно, чужих воспитывать легче. Даже профессора делают сыновьям Лобачевского поблажки. Что из них получится? Как они станут жить, когда Николай Иванович умрет?

В ночные часы, когда усиливаются боли в груди и во всем теле, он все чаще и чаще думает о смерти. Все свои болезни и надвигающуюся слепоту он старательно маскирует: ходит прямо, всегда внешне бодр, подтянут, выбрит до блеска. Но многих уже не узнает в лицо, иногда натыкается на стены. Все относят за счет ученой рассеянности. Пусть думают так! Людей можно ввести в заблуждение, смерть — никогда. Она подкрадывается незаметно, подтачивает изнутри. По ночам душит кашель, разрывается грудь. Следовало бы забросить трубку с янтарным мундштуком. Но зачем лишать себя маленького удовольствия? Приходят давнишние мысли. Смерть, как бездна, которая все поглощает, которую ничем наполнить нельзя; как зло, которое ни в какой договор включить не можно, потому что оно ни с чем не идет в сравнение. Но почему же смерть должна быть злом? Мы живем одно настоящее мгновение; прошедшее все равно как бы не существовало; с будущим — последует то же. Когда смерть придет, тогда все равно, сколько бы мы ни прожили. Мы повинуемся гласу природы, не в силах будучи ему противиться; но, собственно, для нас какая выгода жить более или менее?.. За короткий срок, отпущенный человеку, он едва успевает доискаться до истины, а большая часть людей пребывает и умирает в невежестве. Жизнь человека ограничена тремя измерениями и еще временем. И только свободная мысль вырывается из плена. Ей доступны иные миры, время бессильно перед ней…

В университете появился новый человек. Мариан Ковальский. Адъюнкт астрономии. Его прислал из Пулкова Струве. Василий Яковлевич не забывает старого друга Лобачевского. Как-то выслал экземпляр описания Пулковской обсерватории — «работа, которая, льщу себя надеждой, будет представлять известный интерес для всех тех, которые насаждают науку». Пакет привез племянник Струве, пожелавший попасть в Казанский университет. Теперь Василий Яковлевич «пожертвовал для пользы науки» Марианом Ковальским. С Ковальским Струве передал свои «Этюды звездной астрономии» на французском языке. В книжке изложены проблемы строения Млечного Пути.

Ковальскому нет и тридцати, но он уже успел потрудиться в Пулкове под началом Струве, побывал в трудной экспедиции на Полярном Урале, создал законченную теорию движения только что открытого Нептуна. Его считают талантливым путешественником. Но он еще только вступает в полосу своей бессмертной славы. Он такой же гениальный неудачник, как и Лобачевский. Слава осенит его имя лишь много лет спустя после смерти.

Сын мелкого чиновника, Мариан с трудом попал в Петербургский университет. Русское географическое общество прикомандировало его как астронома к экспедиции. В жгучие сорокаградусные морозы он определил координаты двухсот географических пунктов, вел различные наблюдения. Но слава его была в другом.

Они сидят в недавно отстроенной астрономической башне — полуослепший, больной Лобачевский и молодой, полный энергии Ковальский. Все та же земная глушь, все то же сверкающее небо. Далекие тоскливые гудки пароходов. Лобачевский знает, что скоро ослепнет совсем. Может, потому и тянет его с особой силой в глухие ночи сюда, в башню, ближе к небу. Да, да, когда-то даже невооруженным глазом различал серпик Венеры, а сейчас не помогает и телескоп.

Он сидит ссутулившийся, втянув мощную седую голову в плечи. В неярком отблеске звезд вырисовывается крупный профиль, строго изломанная бровь. Тяжелые веки устало опущены. Он слушает. Ковальский говорит диковинные вещи. Он утверждает, что вся наша звездная система вращается вокруг ее центрального звездного сгущения; «центральное Солнце» внутри Галактики, которое придумали досужие философы и астрономы, отсутствует. Движением всех звезд управляет не «центральное Солнце», а другие силы. Галактика имеет более грандиозные размеры, чем предполагают ученые…

Пройдет почти полвека после смерти Ковальского, прежде чем его гипотезы подтвердятся.

Николай Иванович крепко сдружился с молодым человеком. Их часто видят вместе. Они понимают друг друга. Даже идеи неэвклидовой геометрии не кажутся Ковальскому странными. Он догадывается, что Лобачевский самый глубокий ум из всех: он охватил рассудком и вращающуюся Галактику Ковальского. Николай Иванович все еще не теряет надежды точно измерить космический треугольник. Мариан охотно берется за нелегкую задачу. Кроме того, он определяет точные положения звезд на небе. Отклонений от эвклидовой геометрии не наблюдается.

На Казанской обсерватории Мариан Ковальский определил положения более 4200 звезд! Он был гением трудолюбия и работоспособности.

Розовеет небо, вспыхивает золотой шар Сумбекиной башни. Утро. Просыпается Казань. А два человека все еще ведут неторопливую беседу: они там, в надзвездных краях… Медленно вращается Галактика. Что человеческая жизнь в сравнении лишь с одним оборотом этого гигантского колеса вселенной?!. А таких колес в машине мироздания бесчисленное множество. Может ли звездная необъятность — сложнейшее совершенство, вобравшее в себя все, подчиняться геометрии Эвклида и механике Ньютона? Слишком уж примитивны эти учения. Человек пока не в силах подметить вращение Галактики, он может лишь догадываться о нем, рассчитать его теоретически. Так же человек не в состоянии пока уловить отклонения от эвклидовой геометрии, перейти в высшую сферу познания.

Раньше как-то не встречались люди, подобные Ковальскому, Котельникову, Попову, юному Бутлерову, Зинину. Были всякие: самобытные, чудаковатые, умные, сверкающие красноречием, — но таких еще не было. Они выросли уже здесь, в университете.

Александр Бутлеров — родственник Галкина, а потому считается своим в семье Лобачевских; дружит с Алексеем и Николаем. К Николаю Ивановичу относится с боязливой почтительностью. Оказывается, он не пропустил ни одной лекции для профессоров и адъюнктов — Лобачевский читал свою новую геометрию. Было любопытно, усвоил ли молодой человек необычные идеи.

— Меня заинтересовало ваше замечание о том, что некоторые силы в природе следуют одной, другие — своей особой геометрии. Я много думал над этими словами. Они меня поразили. Вы говорите и о геометрии, которой якобы следуют молекулярные силы. Вот я и думаю: если там, внутри вещества, должна действовать своя геометрия, то вещество надобно признать прерывистым, а всякая частица должна слагаться из атомов. Но каков порядок и способ сложения частицы из отдельных атомов? Должно быть определенное расположение атомов в молекулах. Молекула, по-моему, не мертвая частичка, а целая подвижная система, сущность которой определяется качеством и количеством атомов, их расположением и влиянием друг на друга… Понятие об атоме — величине неделимой химически, и понятие о молекуле — величине, неделимой физически, но делимой химически, — должны быть строго разграничены одно от другого. Я не понял всей глубины вашего учения, но мне кажется, что главная сила его в том, что оно освобождает мысль от тысячелетних оков. И как далеко пойдем мы, сбросив их!..

Так делал свои первые шаги гениальный химик Александр Михайлович Бутлеров. Пройдет немного лет, и его теория химического строения завоюет умы. Он создаст свои «Начала» в химии — «Основные понятия химии», впервые сделает попытку аксиоматического обоснования своей науки.

А для Лобачевского такая непосредственная причастность его геометрии к химии явилась полной неожиданностью. Оказывается, может существовать философия и химических соединений!

Он стал хлопотать о посылке Бутлерова в заграничную командировку.

Смешное шагает в ногу с великим. Бутлеров, Попов и Мариан Ковальский защитили сына Лобачевского Николая от чрезмерной строгости отца, а вернее, спасли от исключения из университета. По существующим правилам студент, провалившийся на переходных экзаменах, увольняется. Николай отвечал бойко. Но вдруг в зале появился Лобачевский. Ему показалось, что испытывают недостаточно строго. Стал задавать дополнительные вопросы по дифференциальному исчислению. У — юноши от страха подкашивались ноги. Он окончательно запутался. Лобачевский влепил сыну единицу! Университетская карьера его была закончена. Переэкзаменовки запрещались. Сильно огорченный, Николай Иванович ушел. Дома впал в меланхолию.

Экзамены принимал Бутлеров. Ему стало жалко Николая. Материал-то он знал! Бутлеров позвал на совет Мариана Ковальского. Тот пригласил Попова, Котельникова. Стали судить да рядить, как спасти отпрыска. Но недаром Мариан был гением. Он нашел выход. Оказалось, что Николай не успел ответить на последний вопрос. Следовательно, экзамен можно продолжать! Общими усилиями вытянули на тройку. Николай перешел на второй курс. Узнав обо всем этом, Лобачевский развеселился. Он дал себе слово не появляться в зале в тот момент, когда испытывают его сыновей. Чувство справедливости всегда заглушало в нем отцовский инстинкт. Бездарность остается бездарностью, если даже это твой сын. В испытуемом он видел только испытуемого. В его странном поступке не было ни капли рисовки. Просто он был фанатиком в науке, никогда не требовал снисхождения к себе и не всегда, когда дело касалось усвоения обязательного курса, проявлял снисхождение к другим. Он считал, что каждый обязан добросовестно делать свое дело. В этом главная причина, корень всех научных и житейских успехов. Человек ленивой мысли вызывал у него гнев, презрение. В человеке должны проявляться любовь к славе, чувство чести. Человеку надлежит щедро расточать себя с пользой для других. В том его назначение.

Не затухает деятельность Лобачевского и в Казанском экономическом обществе. Он повсюду отыскивает дельных, заинтересованных в процветании сельского хозяйства людей. Знакомится с советником Вятского губернского правления. Советнику двадцать пять лет. Но подобной остроты ума Николай Иванович еще не встречал. Тонкое понимание экономических вопросов, глубокая эрудиция, светлый, абсолютно лишенный всяческих предрассудков разум поднимают этого юношу над всеми остальными специалистами, изощренными в экономических учениях.

Но самое примечательное его качество — страстность обличителя. Он яростно ненавидит крепостное право, считает его позором России. Оно иссушает душу народа, обрекает государство на самую дикую отсталость. Он презирает прекраснодушных либералов. В нем глубокая боль за народ, за отечество. Наука должна служить народу, а не кучке коронованных и высокородных мерзавцев. Он предельно резок в выражениях. Новый университетский устав называет свинским. Избавление от тиранов видит в революции, сомневается, что отмена царем крепостного права изменит что-либо в положении народа. Купцов и капиталистов именует деруновыми.

Мороз пробегает по коже от его беспощадных слов. Общественный строй Российской империи молодому советнику представляется в виде огромной пирамиды из людей, в самом основании которой — обездоленный мужик. В Вятку советника упекли за повесть «Запутанное дело», где он призывает чуть ли не к революции.

— Вы тот человек, которого я давно ищу, — сказал Лобачевский. — У вас великолепные исходные аксиомы.

Вскоре на заседании под председательством Лобачевского советник Вятского губернского правления Михаил Евграфович Салтыков (впоследствии Салтыков-Щедрин) был избран членом-корреспондентом Казанского экономического общества.

У Лобачевского острое чутье на людей. В университете трудно сыскать студента, который был бы обойден вниманием Николая Ивановича. Особено чуток он к слушателям физико-математического факультета. Он приходит на лекции Попова и других профессоров. На экзаменах выделяет каждого, xoть в какой-то мере проявившего склонность к самостоятельному мышлению.

На физико-математический факультет поступил девятнадцатилетний Илья Николаевич Ульянов — несомненно, одаренный юноша. Из года в год наблюдает за ним Лобачевский, справляется об успехах у Попова. Попов дает отличные рекомендации. Когда человек к основным дисциплинам по доброй воле на бирает массу дополнительных — скажем, минералогию, архитектурно-техническую, химию, геогнозию, — можно с уверенностью сказать, что он обладает самостоятельным мышлением, преднамеренно и неуклонно идет к своей цели.

Илья Ульянов поступил на факультет в 1850 году. В этом же году Лобачевский закончил постройку метеорологической обсерватории. Требовался человек, которому Николай Иванович мог бы доверить метеорологические наблюдения, измерение температуры почвы, все свои металлические термометры и барометры. Дисциплинированный, аккуратный и любознательный Илья Ульянов подходил для такой роли. В метеорологическую обсерваторию Лобачевский наведывается часто. Ульянов уже успел побывать в колодцах, записать показания термометров. В каждом колодце двадцать термометров. Наблюдения производятся десять раз в сутки. Николай Иванович внимательно выслушивает результаты, запоминает. Ульянов слегка картавит, говорит неторопливо, обстоятельно. В нем степенная уверенность, убежденность в полезности того, что он делает. И это не может не нравиться.

Он глубоко уважает Лобачевского и польщен тем, что сам Лобачевский, создатель университета, запросто разговаривает с ним, расспрашивает об Астрахани, где сын бедного портного Ульянов кончал гимназию. В той же самой гимназии много лет назад учился нынешний ректор Симонов. Сын портного Ульянов попал в Казанский университет лишь потому, что под влиянием Лобачевского здесь по-прежнему живут старым уставом и не отдают предпочтения детям дворян.

И снова Лобачевский задает себе безмолвный вопрос, вглядываясь померкшими глазами в худое, с выпирающими скулами лицо юноши: «Кто ты есть, Ульянов, какую славу принесешь России?..»

Лобачевский не знает, что круг замкнулся.