Портрет художника в старости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Правда, мысль о том, чтобы пожить одному, была соблазнительна во многих отношениях, но только при условии, что кто-то будет под рукой, чтобы стирать, делать уборку в доме и менять перегоревшие лампочки. Как герой одного из своих романов, он был готов голодать, нежели готовить себе еду.

Что до теперешних трудностей в работе, Порху иногда находил утешение в таком оправдании: может быть, он как идеалист ставит перед собой слишком высокие цели и как человек непрактичный замахивается на что-то грандиозное? Может быть, опустить планку пониже? Они несколько раз доверительно обсуждали этот вопрос за арманьяком или иным послеобеденным напитком, когда каждый чувствовал близость другого (а когда они за рюмкой чувствовали взаимную близость, можно было не сомневаться, что она вскоре расчувствуется и начнет ласкать его, так что в итоге желание приведет их в постель). Он был преисполнен непоколебимой решимости сделать так, чтобы очередной его роман, возможно, последний, провозгласили лучшей его вещью, которая в год публикации должна принести одну-две высшие литературные премии — премии долгожданные, но по каким-то причинам ускользавшие из его рук, хотя не решил окончательно, что это будет за роман и о чем. Хватит с него сборников рассказов, пора бросить писать для журналов… Нет, не комический роман, на них неважный спрос, и они обычно не укрепляют интеллектуальную репутацию автора… И не роман «под ключом»:[1] он просто не видел ни одной сколько-нибудь заметной общественной фигуры, о ком стоило бы писать, и лишь пару таких, о ком стоило почитать… Да, и, разумеется, никаких притч, аллегорий, фантазий, нет, сэр, это не для него… Экспериментальная проза — да, но чтобы без фокусов и новшеств, модерн устарел. Чего ему действительно хочется… Порху решительно не знал, чего ему хочется.

Предварительные раскопки, проделанные в порядке подготовки к лекции, которую он подрядился прочитать, принесли массу свидетельств того, как печально кончалась карьера многих прославленных мастеров, как падала кривая их популярности, какие слабые, незначительные вещи выходили из-под их пера. Потом, отвечая на вопросы аудитории, он без труда приведет дюжину примеров. Конечно, есть исключения из правила, тот же Генри Джеймс. Но Джеймс вообще загадочная фигура. Как загадочно и темное, зато часто цитируемое высказывание Т. С. Элиота о том, что у Генри Джеймса «такой утонченный ум, что ни одна мысль не может нарушить его спокойствия».

Порху давно перестал спрашивать себя и других: а что это, собственно, значит, черт побери?

Он не нашел ключика к этому высказыванию и в целях самообразования выбирал такие земные, близкие к жизни цитаты, как запись герцогини Мальборо, сделанная ею то ли в дневнике, то ли в письме: «Вчера ночью мой господин воротился с войны и ублаготворил меня два раза, не снимая сапог».

Вот где без затей, просто и ясно как Божий день. Порху еще раз сделал зарубку в памяти прочитать дневники и письма герцогини Мальборо. Наверное, возьмется за них, как только закончит «Дневник» Пипса,[2] если, конечно, когда-нибудь примется за него — как-никак шесть томов написал старик. Мысли Порху вернулись в более подобающее и привычное русло горьких раздумий. Ему с его аналитическим умом было очевидно, что угасание созидательных импульсов указывает скорее на его слабоволие, нежели на иссякание таланта. Я не допущу, чтобы он подумал, будто те писатели, о которых он расскажет, растратили свои силы, исчерпали источник творческого вдохновения. В конце концов, они знали больше, чем он, и накопили широчайший опыт в технике прозы, и если память нынче не так услужлива, как бывало, на то и существует «Тезаурус» Роджера, чтобы пополнить свой словарь. Стал быстрее уставать? Но ведь всегда можно поработать час вместо двух и прилечь посреди дня лишний раз — разве не так?

Однажды он шепотком поведал Полли и сам едва не поверил, что ему не хотелось бы увенчать свой путь «Признаниями авантюриста Феликса Круля» после «Волшебной горы», книг об Иосифе, «Доктора Фаустуса» и «Тонио Крёгера», хотя он променял бы все свои сочинения за одного «Круля». Для человека его, Порху, возраста последний роман Томаса Манна был как раз подходящего объема. Не слишком тоненький, чтобы без нареканий называться романом, и не слишком толстый, чтобы взяться за него без особых опасений не закончить. В числе первых произведений, казавшихся ему возможным примером, было «Падение» Камю — в силу его ограниченного листажа и философской глубины, хотя… хотя, припоминал он, никак не мог взять в толк, почему книжицу хвалят как высокую прозу и откуда такой читательский резонанс. Недавно он вторично перечитал ее и опять не нашел ответа. Полли, гораздо более прилежный и усердный читатель, чем он — она бестрепетно одолела Пруста и Роберта Музиля, — и та не сумела проникнуться Камю. Джойсовский «Портрет художника в юности» тоже годится и по объему и по материалу, но Порху, к его теперешнему сожалению, уже опубликовал мемуарную книгу о своем детстве и жизни в семье на Кони-Айленде, а воспоминания о военных годах и послевоенном житье-бытье рассеяны по всем его романам. Еще одна хорошая и подходящая по размеру книга — это «Плавучая опера» Барта, такую он осилит… Не может же он в его годы ставить перед собой монументальную задачу, которая потребует труда лет на пять! Порху знал, что ему не хватает той специфической остроты художнического видения, какой обладают сегодняшние английские романисты, такие, как Йен Мак-Юан или Анита Брукнер, умеющие втиснуть многослойный сюжет и широкие географические дали в компактный текст на пару сотен страниц. «Записки из подполья» или «Превращение» — такие вещи вполне в его духе, хотя обе слишком коротки, не составят полновесного тома. Конечно, он запросто доведет их до желаемого объема — стоит только уснастить динамичными диалогами и добавить несколько сцен, исполненных символики, язвительной сатиры и едкого психологизма. Беда в том, что обе вещи давно написаны. Люди, кажется, забыли фолкнеровского «Медведя». Над этим стоит подумать, м-да. Однако, если он попытается подражать Фолкнеру, «Медведя» сразу вспомнят, как злорадно вспоминают роман «Когда я умирала», когда кто-нибудь пытается позаимствовать его форму или содержание. Вдобавок сможет ли он достичь мифологической масштабности «Медведя» в декорациях Нью-Йорка или Истгемптона, а других мест он не знает? И как ему могло прийти в голову вообразить себя чем-то вроде Фолкнера и мечтать о шедеврах? Разве может появиться второй Мелвилл с его «Моби Диком» и «Мошенником»? Мне пришлось исподволь напомнить Порху, барахтающемуся в луже самоуничижения, что Фолкнер в пьяном виде свалился с лошади и расшибся насмерть, когда ему было шестьдесят пять, а Мелвилл умер в нищете и безвестности, так и не найдя издателя для своих поздних вещей, которые в нашем веке стали считать классикой. Так что Порху, который неплохо устроился в жизни и не собирался жить хуже, который не испытывал недостатка в издателях, жаждущих взглянуть на очередную его рукопись, во всяком случае, что касается тех роковых обстоятельств — куда удачливее своих славных предшественников.

Нет, проще написать новую «Илиаду».

Правда, к вечеру того же дня его начали одолевать легкие сомнения насчет «Илиады» и Геры как героини и повествовательницы, а когда он проснулся на следующий день, его вера в Геру улетучилась, как утренний туман. Будь она хоть сто раз богиня, ему придется иметь дело с еще одной хнычущей бабой, не знающей, что делать со своим гулящим мужиком. Он уже где-то вывел одну такую и, кажется, не один раз. Другое дело, если бы она сама крутила на стороне! Но нет, на этот счет никаких изысканий не надо. Хотя однажды глупое тщеславие довело Геру до состязания в красоте с Афродитой и до проигрыша, она была все-таки богиней брака, покровительницей семьи и домашнего очага и никаких любовных приключений не имела. Куда ей, добродетельной и сварливой зануде! Очень может статься, что под его пером Гера из гречанки превратится в еврейку. Даже бесстрашно вложив в ее уста слово «мочалка», Порху с Герой не чувствовал себя в своей стихии. «Мочалка» — еще одно малопристойное словцо, но, как и глагол «трахаться», постепенно укореняется в современной речи, особенно среди женщин. Девчонки произносят его без тени смущения. Матери пользуются им, выговаривая непослушным дочерям, а дочери то и дело критикуют матерей, этих старых мочалок. Футбольные болельщицы давно освоили мужской словарь, а теперь ему научилась и томсойерова тетя Полли.

Порху вдруг подумал о «Лолите». Потом вспомнил набоковский пародийный «Бледный огонь». Оригинальный по замыслу, он был создан специально для эрудированной аудитории, какую, без сомнения, и составляют его читатели. Но этот беззастенчивый выдумщик Набоков уже написал «Огонь», будь он неладен! «Лолита» совсем не в его вкусе, но в самой идее секс-романа что-то есть. Более подходящей вещи для продажи прав киношникам нельзя и придумать, и дополнительная реклама с привкусом скандальности еще раз объявит миру о неугасающем, ищущем таланте Юджина Порху.

Все это замечательно, но — не для него. Книга о сексе на неуловимой грани порнографии — нестареющая, вечная тема, книга на все времена, но увы, ему не подходит…

Погоди, погоди, а что, если так:

Название определенно щекотало воображение.

Всякий раз, упомянув его в разговоре, Порху как сыр в масле катался в сальных смешках. Долорес буквально стонала от хохота. Даже Фред, ее муж, все еще пописывающий критические статьи для академических журналов и критически обозревающий там же книжные новинки, отбросил строгий вид и громко фыркнул с заднего сиденья автомобиля.

— Да с таким названием, — вещал расслабившийся Фред, пока они катили в рыбный ресторанчик в Монтоке на традиционный воскресный обед, — тебе и книга не нужна.

Нелза жадно ждала подробностей. Ее муж Джордан молча скалился, похотливо предвкушая поток непристойных шуточек, которые как из рога изобилия посыплются из неистощимых недр сладострастного юмора. Иногда возникало недоумение, главным образом со стороны положительных женщин, но и то только в первый момент. Существенное исключение составляла, разумеется, Полли. Когда бы ни заходила речь о романе, Порху загорался, видя бросаемые исподтишка любопытные взгляды на краснеющую Полли. Народу, натурально, хотелось знать, как она относится к идее мужа. Смущенная Полли растерянно ерзала на месте и негромко смеялась.

— Это не обо мне, — возражала она, едва не плача, если ее спрашивали в упор. — Думаю, что не обо мне. — И добавляла, наигранно хихикнув: — Он недостаточно меня знает.

— Господи, ну что вы все таращитесь на Полли? Я же роман пишу, а не биографическую справку, — говорил он с шутливой неискренностью, изо всех сил стараясь, чтобы ему не поверили. — Вы что, забыли, что, кроме нее, у меня было еще две жены? Честно говоря, мне вряд ли захочется писать о них или о себе. Даже если сложить наш с вами сексуальный опыт, он и тогда не стоит книги. Я, во всяком случае, не намерен тратить три-четыре года ни на одного из нас. Я должен выдумать человека, понимаете? У меня множество знакомых, друзей, но никто из них не годится на роль героя романа. Что, вы претендуете на такую роль? Отлично, тогда поведайте нам, чем замечательна ваша половая жизнь!

Тема оказалась самой подходящей для оживленного застольного разговора. Нацепив маску объективного исследователя, Порху с дьявольской хитростью ставил каверзные вопросы. Попавшие в его силки сделали такие неожиданные признания, что удивили своих супругов. Стоило ему коснуться мастурбации, как женщины засмущались, заерзали, словно им предъявили компромат, а мужчины молодецки приосанились, очевидно, припоминая свои разбойные проделки. Дружеские перебранки Порху и Полли по поводу секс-романа вылились в бесконечный розыгрыш. Он видел, что ей становилось не по себе, как только внимание окружающих переключалось с него на нее, видел, что она недовольна и ей неприятна мысль о такой книге, потому что сама она ни разу не заговорила о ней. За легкомысленной болтовней с приятелями он искусно прятал неопределенность своих намерений. Никто не знал, шутит он или нет. Порху по праву заслужил репутацию шутника в литературе и в жизни. С самой серьезной физиономией он мог плести несусветный вздор до тех пор, пока ему не переставали верить. Друзья напрасно доискивались, действительно он садится за скандальную писанину или валяет дурака. Порху не мог удовлетворить их любопытство, даже если бы пожелал: он и сам не знал, садится он за секс-книгу или морочит людям голову.

Судя по реакции ближайшей аудитории, секс-роман был верняк. Эдит и Алан просили позволить им прочитать рукопись, даже по частям. Кен тоже захотел полистать ее, а Марисса, его жена, умалчивая о себе, выразила готовность — если на то будет воля Порху — опросить бывших девчонок-подружек насчет их первых половых опытов. Почти все знавшие о дерзком замысле Порху предсказывали несомненный успех. Пухлый кирпич-бестселлер — именно о таком он втайне мечтал всю жизнь. С книгой, правда, была одна большая проблема: ее еще надо было написать.

Конечно, тема, подсказанная названием «Сексуальная жизнь моей жены», содержала такое обилие узнаваемого материала, что читатели обоего пола и любого возраста найдут в нем что-то свое, личное, пережитое или придуманное. Но у Порху пока еще не было сколько-нибудь ясного представления, о ком или о чем будет роман. На данном этапе у него было только название. Автору, который у критиков-текстовиков славился броскими зачинами и концовками и тем немало гордился, было непереносимо сознавать, что он не в состоянии выжать из себя удачную ударную первую фразу.

Его бесило, что единственное идеальное начало, которое не выходило из головы, принадлежит Джулиану Барнсу. Им открывался его первый роман «Метроленд». Порху с завистью и восхищением вспоминал эти слова, сказанные героем-рассказчиком: «Первый раз я увидел, как моя жена ложится в постель с любовником, в большом зале…» и дальше в том же духе. Последующее объяснение вполне отвечало ожиданиям: его жена была актриса, играющая роль коварной изменницы в фильме на экране.

Господи, одну фразу, только одну фразу! Такую, чтобы под стать необозримым горизонтам, заключенным в названии, настоящей находке, словно посланной ему свыше. Только одну счастливую фразу, дальше само пойдет. Но каждый раз, когда он сидел, в бессильном упрямстве уставившись на страницу, где крупно, как на титульном листе, было написано «Сексуальная жизнь моей жены», перед глазами неизменно вставал злополучный зачин Джулиана Барнса, и им овладевала смертельная обида на англичанина: такое должен был написать он, Порху.

— Послушай, Полли, — сказал он как-то вечером после воскресного обеда в Монтоке. Полли сидела за своим письменным столиком под старину, стоявшим в их просторной спальне. Она знала, что муж уважает права на уединение и личные дела больше, чем Господа Бога, конгресс и конституцию Соединенных Штатов, и никогда не заглядывает сюда, если только не ищет запропастившийся телевизионный пульт. Полли держала на столике письма, счета, квитанции и прочие бумаги. Здесь же лежала стопка книг, которые она собиралась прочитать, рядом под стеклянным пресс-папье — растущая пачка газетных вырезок: рецензии на новинки, которые она тоже хотела прочитать, несколько блокнотов и пара тетрадей на спиральках и без, служившие адресно-телефонной книгой, а может быть, и дневником — Порху не интересовался. — Помнишь, однажды ты рассказывала… это было скоро после нашего знакомства… как ты была девственницей и тебе это надоело? Как ты со своей подружкой… кажется, ее звали Рут… была на Кейп-Код и как вы оказались ночью в одной комнате с двумя парнями. Вы познакомились с ними за пару недель до этого и…

— Нет, — перебила Полли, — не помню.

— Помнишь, конечно, помнишь, — не отставал Порху. — Неужели забыла? Ты тогда еще впервые оказалась на Кейп-Код…

— Я ни разу не была на Кейп-Код с Рут.

— Ну, может быть, это была Донна. Ты рассказывала мне, но…

— Ничего не помню, — соврала она. — Слишком давно все было.

Порху понял, что она хочет отвязаться от него.

[1] Произведение, в котором под вымышленными именами выведены живые лица. — Здесь и далее примеч. ред.

[2] Пипс, Сэмюэл (1633–1703), английский чиновник адмиралтейства. В 1659–1669 гг. вел дневник, являющийся уникальным описанием повседневной жизни того периода и его собственных интимных чувств.