Портрет художника в старости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Кроме того, я не знаю, которую выбрать.

— Пиши обе, Джин. Садись за работу, а я уберусь здесь. Это же просто замечательно!

Она радовалась за него, это ободряло.

На Полли было простенькое домашнее платьице с большим вырезом на лифе, и две выпуклости ее упругих грудей буквально притягивали его взгляд. Порху знал, что сейчас она без колготок. Он не сводил с нее глаз и вдруг встал, охваченный неожиданным желанием, подошел к ней, помог подняться и запустил одну руку в вырез, а другой начал тискать ее ягодицы. Будь на месте Полли другая, менее привычная женщина, он не устоял бы и тут же, на месте, «вошел к ней», как деликатно писали издревле. Но сейчас он чувствовал, что куда комфортнее просто посидеть, отдыхая, в кресле. Он мог и подождать. Он с благодарностью думал о дополнительных фунтах, которые, к ее огорчению, постепенно набирала его жена. Побольше уютной женской плоти, когда хочется погладить и поласкать ее, хотя, мелькала забавная мысль, последние проникающие движения от раза к разу становятся для обоих все более сложными, требуют от каждого большей отдачи, чем другой вправе ожидать, и сопровождаются долгими до смешного разговорами.

После ужина их пути снова пересеклись на кухне: он шел в мастерскую разобрать утреннюю почту и подумать, за какую книгу приниматься, а она готовилась мыть посуду. Он перехватил ее и, ласковым объятием прижав к себе, положил одну руку ей на грудь, а другую опустил потрепать по попе. Она покорно подалась вперед, прильнула, но глаза ее смотрели поверх его плеча мимо него, и мысли неизвестно о чем блуждали неизвестно где. Он усмехнулся про себя и отпустил ее, в который раз подумав, кто кого опережает по пути к половому бессилию. Будь на его месте другой, менее привычный мужчина, думал он, она должна была бы выкинуть из головы бабьи пустяки и тут же растаять от его вздутия, как это всегда случалось в их волнующем, почти невероятном начале.

Забавно, однако, что женщины, которых он знал, теряли интерес к сексу прежде него, но только те, насколько он помнит, с кем он спал. Надо поговорить об этом с кем-нибудь из мужиков.

Да, может быть, помедлил он задумчиво. Очень может быть…

Тут надо хорошенько поразмыслить, подумал он.

В мастерской он разложил страницы двух новых книг по двум папкам, потом вытащил третью и попытался сосредоточиться.

«Первый раз я увидел, как моя жена ложится в постель с любовником, в зале кинотеатра в Истгемптоне, когда я…»

Блин, выдай же что-нибудь получше. Ну хотя бы не хуже.

Гюнтер Грасс: «На голых женщин, когда они думают, что их не видят, смотреть не хочется». (Карлик из «Жестяного барабана», когда мать привела его на женский нудистский пляж.)

Курт Воннегут: «Прекрасная женщина долго и трудно учится жить так, как ее обязывает внешность». (По-моему, где-то во «Времятрясении».)

Юджин Порху: «Женщины лучше смотрятся одетыми, чем раздетыми». (Из разговора на вечеринке, когда только его жена, вторая, перед Полли, не согласилась с ним и попросила минутку подумать. «Хорошо, а как насчет нижнего белья? Мужчины любят смотреть, когда мы в белье, разве нет? Даже на рекламных картинках». «Конечно, — согласился он, — но ведь в белье, значит, не раздетая».)

Герцогиня Мальборо: «Вчера ночью мой господин воротился с войны и ублаготворил меня два раза, не снимая сапог». (То ли из ее дневника, то ли из письма. Надо посмотреть.)

— Хотел бы я теперь посмотреть на этих двух гавриков, — злорадно думал вслух Юджин Порху. — Пусть попробуют сказать, будто у меня это уже было! Или еще у кого-нибудь.

Но порыв прошел, и Порху сразу сник и почувствовал усталость. Сказав Полли, что дорога вымотала его — это была вторая ложь за вечер, — он улегся спать, хотя обычно она ложилась первой.

Настроение у него было поганое, сон не шел. Он болезненно переживал сегодняшние разговоры в городе и спрашивал себя, что же будет завтра. Будущие главы казались нескончаемыми, а он такой маленький, робкий, униженный. Засыпая, он успел схватить на лету мыслишку, и утром, когда проснулся, она уже сидела в голове, как гвоздь.

~~~

«Он не сделал ничего дурного, но, должно быть, кто-то его оклеветал, потому что в одно прекрасное утро, очнувшись от беспокойного сна, Грегг Сандерс, — писал Порху, — обнаружил, что превратился в коричневое насекомое с каким-то твердым горбообразным панцирем на спине и его домашние безжалостно вымели его колючим веником из дома на улицу.

— Нет, вы только посмотрите, что он удумал! — кричал разъяренный отец, кричал громко, во всеуслышание, целому свету. Он был отвратителен, его жестокий родитель. Он бушевал, не желая слушать ничьих возражений, и жалкий вид двух женщин, матери и сестры, только распалял его. Бледные, напуганные до смерти, они стояли, прижавшись друг к другу, в полутемном углу просторной прихожей. — Ноги его в моем доме не будет! — кипятился семейный тиран. — Хватит, натерпелся я от него! По мне, лучше уж снова тараканы, даже мыши. Я убью его, если он попытается приползти назад. Растопчу, как гадкое насекомое, мокрого места от него не останется. И вы тоже — слышите? — давите его, если я не замечу. Где ваш химический баллончик?

— Можно мне занять его комнату? — боязливо спросила сестра. — Под студию. Хочу попробовать написать книгу и издать ее.

Отец кивнул, издав какой-то нечленораздельный звук. Это был, естественно, он, кто яростно орудовал веником одной рукой, а другой угрожающе, точно дубиной, размахивал сложенной газетой на тот случай, если Грегг вдруг попытается прошмыгнуть мимо него.

В нормальном состоянии, когда она не попадала в плен чрезвычайных и чудных обстоятельств, как это случилось сегодня, первичная клетка общества, в которой жил Грегг, была типичной, безрадостной, распираемой внутренним напряжением среднеевропейской семьей, какие обитали в городских центрах того региона в первую четверть двадцатого века, и потому не представляла особого интереса для человека пишущего. В самом деле, что замечательного в главе семьи — грубияне и тиране, который изводил всех вздорными распоряжениями или саркастическими замечаниями и оставался тем же домашним деспотом, когда, устроившись в тяжелом кресле, в мрачном молчании просматривал газеты, одну, другую, третью, или просто сидел насупившись, не находя для окружающих иных слов, кроме тех, какими выдвигают нелепые требования и язвительно выискивают недостатки. Или в его матери, мужнином творении с головы до пят, женщине послушной, бесхарактерной, бессловесной и, следовательно, непостижимой. Или же в его сестре, втором ребенке, которая росла в постоянном страхе, пока не уразумела, кто хозяин в доме, и тогда втерлась в доверие к отцу, ища его благорасположения ради самосохранности, подарков и привилегий.

Дремлющий до поры разлад в Грегговой семье усугублялся исторической несообразностью. Дело в том, что члены ее жили не в кафкианской Праге, не во фрейдовской Вене и не в какой-то другой среднеевропейской столице, а в Манхэттене, и потому у них не было ни молоденькой служанки, ни кухарки, которые трудятся где-то там, за кулисами, и время действия не первая половина века, а самое что ни на есть настоящее, попросту говоря, сегодняшний день. В нынешнем Манхэттене не так-то просто вымести жука из квартиры в многоквартирном доме на улицу, не привлекая внимания многочисленной обслуги в холле и на этажах и без комментариев с ее стороны, и тем не менее Грегговым родичам удалось это сделать. Так Грегг в своем новом воплощении был выброшен на одну из самых многолюдных улиц Нью-Йорка.

Не нужно говорить, что он был озадачен.

Грегг давно привык строить предположения относительно непредвиденных неприятностей, которые могут ожидать его, но он и в мыслях не допускал, что превратится в беспомощное насекомое. Занимая ответственный финансовый пост, он был сугубо положительной и высокоморальной личностью и никогда не поступал дурно, даже не брал взяток. Его коллегам из производственной компании, где он служил, было не по себе от этой его слабости, и они держались в стороне, справедливо усматривая опасность, исходящую от носителя стерильной неподкупности, который умел не только угадать заразу, но и принять против нее меры. Но к напасти, настигшей его утром, Грегг не был готов.

Он задумался над тем, как встретит перемену его невеста Фелиция, девушка утонченная, разборчивая, придерживающаяся таких же строгих правил, как и он сам. Они были, что называется, два сапога пара, вернее, были до сегодняшнего дня. Он даже мечтал о том, как они смогут заняться любовью вскоре после свадьбы. Теперь он не был уверен, что это случится. Вероятно, она просто не согласится лечь с ним в постель.

Брошенному и одинокому Греггу надо было осмотреться и оценить себя, так сказать, в новом качестве. Он насчитал шесть ног, по три с каждого бока, что очень удобно, так как позволяет сохранять устойчивое равновесие, а тело состоит из трех частей, и это внушает уверенность, что он — настоящее, чистокровное насекомое, а не какой-нибудь ползающий или летающий паразит вроде клопа или вши, которых невежды принимают за насекомых. Скорее всего он принадлежит к особому, многочисленному отряду жуков. Природа, или Бог, любит жуков, как заметил один викторианский естествоиспытатель, ибо их создано несколько сотен тысяч видов. Грегг горделиво пошевелил щупиками и испытал приятное ощущение. Может быть, он божья коровка, разумеется, самец? Так сказать, божий бычок? Шестым, неведомым ему прежде чувством он вдруг ощутил на себе недобрый взгляд здоровенного привратника в униформе. Блин, едва успел подумать Грегг; в тот же миг сработал инстинкт самосохранения, и он со всех шести ног побежал к зданию и зарылся в нанесенную ветром кучу мусора между стеной и тротуаром. Счастливый, что спасся бегством, он отдышался и задумался над линией поведения.

Куда ему ползти?