Безумие Джона Джонса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

I

Приключения никогда не минуют того, кто их ищет, и таинственные события происходят только с теми, кто к ним готов, кто сохранил способность удивляться и фантазировать; но большинство людей проходит мимо слегка приоткрытой двери, не заглянув щелку и не уловив едва заметных колебаний того великого занавеса, что всегда отделяет мир видимый от скрытого мира причин.

Лишь немногим, чьи чувства обострены — каким-то странным глубинным страданием либо естественной склонностью натуры, унаследованной из далекого прошлого, — выпадает на долю нелегкое знание о близости этого огромного мира и о том, что в любой момент случайное сочетание разнонаправленных сил и устремлений может заставить нас перейти его зыбкую границу. Есть люди, которые рождаются с этой страшной уверенностью в сердце, и период ученичества им не нужен. К таким избранным, безусловно, и принадлежал Джонс.

Он всегда знал, что его ощущения предоставляют ему более или менее интересный набор ложных представлений, что пространство в его человеческом измерении обманчиво, что отмеряемое минутами время — условность и абсурд и что все его чувственное восприятие есть, по сути, не что иное, как неудачное воспроизведение той самой скрытой за занавесом истины, к которой он всегда стремился и которой ему изредка удавалось достичь.

Джонс всегда с трепетом осознавал, что стоит на пороге иного измерения, где время и пространство — лишь формы сознания, где древние воспоминания открыты взору и все силы, влияющие на человеческую жизнь, обнажены. Он ви те скрытые пружины, которые приводят в движение всю нашу жизнь. Более того, его служба — а он был клерком в пожарной страховой компании и относился к работе со всей необходимой тщательностью и серьезностью — ни на минуту не давала ему забыть о том, что за грязноватыми кирпичными стенами, где при свете электрических ламп остро заточенными перьями что-то писали около сотни служащих, существует тот великий мир, в котором живет настоящей жизнью основная часть его существа. Что же касается мира видимого, то он чувствовал себя в нем зрителем, наблюдающим свою собственную будничную жизнь, по-королевски отрешенно следящим за потоком событий. Душа его была свободна от грязи, шума и низкой суеты.

Джонс не был романтиком-мечтателем, он видел в идеальном не просто приятную забаву — оно являлось предметом его живой и активной веры. Он был настолько убежден в том, что внешний мир — лишь результат обмана наших примитивных чувств, что когда смотрел на великие творения архитектуры, например на собор Святого Павла, то чувствовал, что не удивится, если все здание вдруг задрожит, как желе, и растает, а на его месте откроются цветовые массы, или великая и сложная вибрация, или замечательное звучание — та духовная идея, которую собор представлял в камне.

Примерно таким вот образом работало его сознание.

Однако внешне, так сказать, с деловой точки зрения Джонс был нормален и не совершал никаких странных поступков. К модному поветрию увлечения телепатией он испытывал лишь презрение, да и вообще вряд ли знал, что значат слова «ясновидение» и «яснослышание». Он никогда не проявлял ни малейшего желания вступить в Теософское общество и порассуждать об астральной теории и о четырех стихиях, не посещал собраний Общества физических исследований, не

Были вещи, о которых Джонс, но ему ни о чем не хотелось дискутировать, и он интуитивно избегал попыток словесно обозначить составляющие того, другого мира, хорошо понимая, что называние лишь ограничит и определит то, что в терминах обычного мира попросту неопределимо.

Так что, хотя его сознание и работало странным образом, в этом человеке явно преобладал здравый смысл. Одним словом, Джонс — он и есть Джонс. Имя соответствовало ему и верно его определяло — Джон Эндерби Джонс.

Среди вещей, которые он а потому никогда не называл и не рассуждал о них, было его ясное представление о себе как о наследнике длинной череды прошлых жизней и конечном результате трудной эволюции многих Я; все они, конечно же, всегда были им, но в различных воплощениях, каждое из которых определялось предшествующим. Нынешний Джон Джонс был последним, современным продуктом всего, что ранее передумал, перечувствовал, сделал Джон Джонс в иных воплощениях и в иные эпохи. Он не вдавался в подробности, не претендовал на знатность происхождения, поскольку сознавал, что появление его нынешнего не могло не быть результатом совершенно обыкновенного и незначительного прошлого; естественной, как дыхание, была его уверенность в том, что на протяжении столетий он участвовал в этой скучной игре, ему и в голову не приходило спорить, сомневаться в этом или задаваться вопросами. Одним из результатов этой веры было то, что его мысли обращались к прошлому значительно чаще, чем к будущему; он читал много книг по истории, а некоторые эпохи привлекали его особо — их дух он чувствовал интуитивно, как будто сам жил в те далекие времена. По той же причине ему были неинтересны какие бы то ни было религии — ведь они происходят из настоящего и обращены к будущему, к тому, что станет с человечеством, вместо того, чтобы оглянуться и осознать, почему человечество стало таким, какое оно есть.

Работу в страховой конторе он выполнял исключительно хорошо, однако никаких личных честолюбивых стремлений не выказывал. На мужчин и женщин смотрел как на безликие орудия, причиняющие ему ту боль либо доставляющие то удовольствие, которых он заслужил своими былыми делами, поскольку места для случайности в его жесткой системе представлений не было. Признавая, что практическая работа продвигается, только если каждый человек делает свое дело тщательно и на совесть, он, однако, не думал о славе или о деньгах для себя лично, а поэтому просто выполнял свои обычные обязанности, не интересуясь результатами.

Как и у всех, чья жизнь вовсе лишена личных интересов, его смелость казалась беспредельной, и он всегда был готов встретиться лицом к лицу с любым стечением обстоятельств, сколь угодно ужасных, так как видел в этом справедливое следствие прошлых действий, нечто им самим спровоцированное, а потому уклоняться или что-либо сглаживать, по его мнению, не имело смысла. И хотя большинство людей его не привлекали и не отталкивали — они просто ничего в его жизни не значили, — стоило ему встретить человека, с которым, как он чувствовал, было тесно сплетено его прошлое, все его существо немедленно и явно давало об этом знать; Джонс управлял своей жизнью очень умело и осторожно, подобно сторожевому на посту, уже расслышавшему приближающуюся поступь неприятеля.

Итак, хотя огромное большинство мужчин и женщин его никак не затрагивало — он видел в них лишь многие души, которые несет вместе с ним поток истории, — время от времени ему попадались личности, малейшее соприкосновение с которыми он осознавал как нечто в высшей степени для себя важное. То были люди, с которыми, как он ощущал всеми фибрами своей души, ему предстоит расплатиться за дела минувших жизней — отдать приятные долги или свести счеты. И на отношения с этими немногими направлялись все те усилия его души, которые большинство людей бездумно растрачивает на широкое общение. Каким образом он выделял этих немногих, может объяснить лишь тот, кто знаком с ошеломляющей работой подсознательной памяти. Суть, однако, состояла в том, что Джонс считал главной, если не единственной, целью своего нынешнего воплощения честную и скрупулезную расплату по старым счетам; любая попытка обойти хоть малейшую мелочь в этих расчетах, увильнуть от чего-то неприятного должна была, как ему казалось, означать, что он прожил зря и что в свое будущее воплощение вступит с этим отягощающим долгом. Ведь, согласно его вере, случайностей не существует и от того, чему должно свершиться, не увильнуть, поэтому бегство от сложностей означает лишь потерю времени и утрату возможностей для дальнейшего развития.

Был один человек, с которым, как Джонс давно и ясно понимал, ему должно посчитаться очень серьезно, к этой цели, судя по всему, и вело основное течение его жизни. Десять лет тому назад, в минуту, когда он впервые переступил порог страховой конторы в качестве младшего клерка и сквозь стеклянную дверь увидел этого человека, сидящего в дальней комнате, внезапно вспыхнула его глубинная интуитивная память, и в этом порыве озарения, как в лучах слепящего света, ему представилась символическая фигура будущего, вырастающая из ужасающего прошлого.

«С этим человеком мне необходимо свести счеты, — сказал он себе, заметив, что крупное лицо оторвалось от бумаги. Их взгляды встретились сквозь стеклянную дверь. — Здесь есть что-то, от чего мне не уйти, — жизненно важные отношения, тянущиеся из нашего общего прошлого».

Он пошел к своему столу, ощущая слабость в коленях и содрогаясь всем своим существом, как будто воспоминание о некоей ужасной боли ледяной рукой коснулось большого страшного шрама на его сердце. В тот миг Джонс с ужасом осознал, что его охватила ненависть. Он немедленно понял, что сведение счетов с этим человеком будет, возможно, выше его сил.

Видение исчезло так же быстро, как и возникло, вновь погрузившись на дно подсознания; но он не забыл его, и вся дальнейшая жизнь Джонса превратилась в своего рода естественное, хотя и ненамеренное приготовление к тому, чтобы, когда пробьет час, достойно исполнить свой великий долг.

В то время — десять лет тому назад — тот человек был помощником менеджера, потом стал менеджером одного из местных филиалов компании. Вскоре Джонса перевели в тот же филиал. Через некоторое время другой филиал их компании, один из главных, находившийся в Ливерпуле, оказался под угрозой закрытия из-за плохого руководства и растрат, и того человека назначили главой филиала, и Джонса опять, словно по воле простой случайности, перевели туда же. Так в течение нескольких лет он буквально преследовал этого рокового человека. Кстати, часто все складывалось весьма любопытным образом; и хотя Джонс ни разу не обменялся с ним ни единым словом, более того, большой начальник его даже не замечал, клерк очень хорошо понимал, что все эти ходы в игре вели к определенной цели. Никогда, ни на одно мгновение он не усомнился в том, что сокрытое за занавесом Невидимое медленно и верно устраивает все таким образом, чтобы естественно привести к развязке, необходимой для восстановления справедливости, к развязке, в которой он сам и менеджер сыграют главные роли.

«Это неизбежно, — говорил он себе, — возможно, все обернется ужасно, но, когда час пробьет, я буду готов, и дай мне бог встретить его достойно и действовать, как подобает мужчине».

Шли годы, но ничего не происходило, и Джонс ощущал, что ужас, надвигающийся на него, все время усиливается; было ясно: этот человек ему ненавистен и отвратителен до какой-то запредельной степени. Он избегал его присутствия и даже взгляда, как будто помнил о каких-то чудовищных жестокостях, которые перенес от его рук; мало-помалу до него стало доходить, что дело, которое им предстоит между собой выяснить, весьма древнего происхождения и что заряд накопившейся ненависти поистине колоссален — его взрыв мог иметь ужасные последствия.

Поэтому, когда однажды главный бухгалтер сообщил ему, что тот человек возвращается в Лондон — уже как генеральный менеджер основного офиса — и что ему, бухгалтеру, поручено выбрать для него среди лучших клерков личного секретаря, а затем добавил, что выбор пал на Джонса, тот, привыкший к фатальному стечению обстоятельств, принял это повышение внешне спокойно, однако трудно описать то отвращение, которое его при этом охватило.

В павшем на него выборе он углядел еще один шаг к неотвратимому отмщению, так что напряженность ожидания скоро, по всей видимости, должна была разрешиться. Поэтому неприятному назначению сопутствовало чувство тайного удовлетворения, и Джонсу вполне удавалось держать себя в руках, когда его официально представили генеральному менеджеру в качестве личного секретаря.

Менеджер сильно располнел, очки, сверкавшие на его багровом лице, казалось, еще больше увеличивали налитые кровью глаза. В жару его щеки покрывались чем-то вроде склизкой пленки, так как он сильно потел. Почти совсем лысая голова переходила в массивную шею, поднимавшуюся из отложного воротника двумя красноватыми мясистыми складками. Огромные ручищи выглядели еще более неуклюжими из-за толстых и неловких пальцев.

Бизнесменом он был замечательным, трезвым в суждениях и с твердой волей, а недостаток воображения, не позволявший ему видеть возможные альтернативы, спасал его от опрометчивых действий. Его незаурядные способности и умение работать с людьми вызывали в мире финансов и бизнеса всеобщее уважение, что же касается человеческих качеств, то он был груб: в злобе, не считаясь с окружающими, распускался и буйствовал, часто бывал несправедливо жесток к своим беззащитным подчиненным.

В приступах ярости его лицо становилось бледно-лиловым, лысая же макушка сияла, как белый мрамор, а мешки под глазами раздувались так, что, казалось, вот-вот лопнут. Выглядело это поистине омерзительно.

Но для такого личного секретаря, как Джонс, который выполнял свои обязанности независимо от того, был ли его начальник зверем или ангелом, все это почти не имело значения. Возникшие между начальником и подчиненным отношения были весьма необычны: генеральный менеджер был доволен работой Джонса; не раз проницательность и интуиция личного секретаря, доходящие чуть ли не до ясновидения, сослужили шефу полезную службу, это неожиданным образом даже сблизило их, заставив начальника уважать в подчиненном способности, которыми он сам не обладал. Бухгалтер же, сделавший столь удачный выбор, тоже оказался в выигрыше, как, впрочем, и все остальные.

Итак, некоторое время дела в конторе шли своим чередом и весьма успешно. Джон Эндерби Джонс получал хорошее жалованье, что же касалось внешности двух главных персонажей этой истории, в ней трудно было заметить какие-либо значительные изменения, только начальник становился все толще и краснее лицом, секретарь же бесстрастно отмечал появление седины у себя на висках.

И все же кое-какие перемены произошли — их было две, обе имели отношение к Джонсу, и о них необходимо сказать.

Одна заключалась в том, что Джонса начали мучить дурные сны. Если он спал глубоко — а именно во время глубокого сна зарождаются вещие сновидения, — его с каждым днем все настойчивее преследовал какой-то высокий худой человек с темным зловещим лицом и нехорошими глазами, который был связан с Джонсом какими-то неведомыми интересами. Весь антураж этих снов был как будто заимствован из прошлого, начиная с одежды и кончая темп ужасающими жестокостями, которые переполняли их и которых в современной жизни, насколько он ее знал, существовать не могло.