Баронесса Вревская: Роман-альбом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Слукавил. Он ничего никогда не умел ждать.

Поначалу русско-турецкая война не сулила генерал-майору с Георгием на шее славы; смеялись: мол, и роту солдат опасно доверить этому мальчишке, и отправили под начало к отцу, Дмитрию Ивановичу Скобелеву, осторожному дисциплинированному старому генералу, чем смертельно обидели сына.

Скобелев-младший, изнывая от скуки и бездействия, больше всего на свете хотел воевать, а даже приказа перейти Дунай всё не отдавали — река была в разливе. И вот в воспалённом от страсти, бессонницы и жажды славы мозгу родилась прекрасная идея. Он потребовал созвать военный совет и выступил с предложением... переплыть Дунай казачьим полкам вместе с лошадьми.

   — Невозможно, перетонем, — раздался голос.

Все засмеялись, а старик Скобелев от стыда за сына склонил голову к столу.

Но Скобелев поплыл. С ним — ещё несколько безумцев. Ледяная вода быстро отрезвила их, все повернули обратно. Скобелев не мог — стыдно.

Несчастный отец бегал по берегу и кричал:

   — Миша, воротись, утонешь! Миша!

Но Скобелев плыл. Лошадь его утонула. Незадолго до берега его приняла лодка. Он переплыл Дунай.

На этом, как по волшебству, кончаются дурачества молодого Скобелева, и начинается другая история, где ошельмованный когда-то штаб-ротмистр за несколько месяцев сделался народным героем, добыв отличия свои и звания не протекциями, а подвигами и удачей в бою.

Он командовал отрядом под Плевной, потом дивизией при Шипке — Шейново. Эти два сражения, по существу, определили победу русских в войне. Его напор и нечеловеческая храбрость ошеломляли и врага. Он был как заговорённый — его не брали пули, и сам вид его в белом мундире на белой лошади вселял в турок мистический ужас. Белый генерал — белая смерть.

Немирович-Данченко расхваливал его в своих очерках, а сам Скобелев говорил о себе так: «Что за вздор: меня считают храбрецом, но я признаюсь, что я трус. Каждый раз, когда начинается перестрелка и я иду в огонь, я говорю себе, что в этот раз, верно, худо кончится». Но кончалось всегда хорошо.

Как добывают славу? Славу храбреца? Её добывают смелостью почти безрассудной (Скобелев никогда не пригибался под пулями); жестоким куражом (за пять минут до атаки кричал перед строем: «С Богом, братцы, да пленных не брать!» — «Рады стараться, ваше превосходительство!») и горьким презрением ко всякой осторожности (когда Немирович-Данченко вернулся от атакующих — «Василий Иванович, пожалуйста, уйдите прочь!» — сказал Скобелев и отвернулся с досады). А славу героя добывают победами. И они были.

Стремительные и блестящие, как в кино. Через три с половиной месяца Плевна пала. По убиенным «скобелевского редута» отслужили панихиду. Легендарный генерал рыдал в голос, рассказывая, как подняли на штыки майора Горталова, как руками рыли траншею для укрепления.

Но Михаил Дмитриевич Скобелев был не просто храбрецом и героем — он был легендой. А чтобы ещё при жизни заслужить легенду, надо быть ещё и любимцем.

Как добыть славу любимца? Это, пожалуй, самое грудное. Для этой славы Скобелева выбрала сама природа. Она дала ему лицо, голос, улыбку, очаровывавшие всех. Она дала ему энергию, ту самую мощную, взрывную энергию, в которой так нуждалась Россия на войне. Сам же он помогал природе и себе. Делал из себя героя, храбреца и любимца по своим представлениям об этих понятиях.

Например, все нижние чины у него были до того распущенны, что ничего не делали без его угроз и затрещин. И всё это происходило так, будто Скобелеву приятно эти затрещины раздавать, а солдатам и денщикам получать. Может, именно поэтому говорили о нём, как только о женщине скажут, любя: очень чувствителен и обидчив. А ещё: вспыльчив и отходчив. Ну не прелесть?

Герою нужны и слабости. Очаровательные, юношеские. Он очень любил шампанское, и дядя, некий «князь А.», ящиками слал бутылки прямо на поле битвы, в любую точку земли, чтобы потрафить любимому племяннику. Также сильно любил духи, и матушка присылала ящики с духами. В сражении Белый генерал благоухал, как розарий.

Всё заботился, как бы кто не заподозрил его в серьёзном отношении к женщинам, хотел казаться ветреником, а сам боготворил семью, мечтал жениться, и обязательно на умной и образованной.

И умереть только на поле битвы! И никогда не мог поверить, что ему не двадцать лет. Никогда!

И скуп не был, скорее очаровательно забывчив. Увидит нищего — прикажет ординарцу дать золотой на бедность. И забудет... «Так что встречи с нищими выходили для ординарцев страшней столкновений с неприятелем». Как все русские, был очень суеверен: как огня боялся просыпанной соли, не мог сидеть за столом с тремя свечами, загадывал числа, делил дни на счастливые и несчастливые. Подарил как-то на память художнику Верещагину свой боевой значок (есть такая форма военного братства). Значок этот побывал с ним в 22 сражениях. Уезжая в Туркменский поход, Скобелев хватился талисмана. Верещагин пообещал прислать новый; сам скроил его, жена сшила. По словам Василия Васильевича, значок получился очень нарядный: с голубым Андреевским крестом, буквами «М. С.» и годами 1875—1878. А дальше началось. Неудачная вылазка к врагу — Скобелев шлёт депешу за депешей: «Отдай старый, новый приносит несчастье». Победа — значок снова входит в милость. Так они и боролись: Скобелев и значок, но победил-таки последний. Так и остался при хозяине — осенял гробницу Скобелева в Спасском.

Даже белая лошадь под ним — и та не что иное, как дань суеверию. Кто-то нагадал ему, что на белой не возьмёт его пуля. Так и носился по полю, надушенный, не наклоняя головы, но на белой. Во время атаки под Плевной лошадь под ним упала — запалил. Ему подвели другую.

— Это что за гнедая стерва, — грозно прорычал генерал, — не хочу! Нет ли белой?

Белой не оказалось, пули и ядра жужжали, как мухи, сошла тут и «гнедая стерва». Унесла от смерти не хуже белой.

Говорил не много, но метко. «Россия — единственная страна, где достаточно идеализма, чтобы воевать из-за чувства». Что в этой фразе, ещё при жизни Скобелева ставшей цитатой? В ней точное попадание в настроение общества. И больше ничего. Усталая от внушённого бесплодного раскола интеллигенция искала нового символа для гниения. И Скобелев подсказал: «чувство». Все обрадовались. Это точно. В интеллектуальном багаже России накопилось достаточно чувства, пора было и его соединить с делом. Чувство не только воевать, но и освобождать. Страна, где нет теперь рабов, шла освобождать от рабства других. Шла по чувству.

Да, Скобелева было очень легко любить. Даже народ что-то добавил к его славе. Во всех деревенских избах во время войны хранились лубочные картинки — целый сериал, посвящённый Белому генералу и загадочному Гурко, который, по крестьянским слухам, был к тому же переодетой девицей. «Скобелев с Гуркой». Была и такая открытка.

Он знал, что у него много завистников, знал, что многие ненавидят его за удачливость, знал и как огня боялся этой зависти и словно хотел её задобрить. На Главной квартире или в штабе на него жалко было смотреть: шинель скособочена, фуражка съехала на затылок, сутулится, смотрит в пол, часто моргает — сирота с паперти, да и только. Когда друзья спрашивали, что это за диковинное превращение, он воровато оглядывался и оправдывался приглушённым басом: «Чтоб хоть щегольство в вину мне не ставили». Как ставили храбрость.

Вообще же робел до трусости перед высоким начальством. Перед парадом ничего от разумного человека в нём не оставалось: метался по комнате, заучивал наизусть команды, приёмы, уловки этикета, вертел что-нибудь в руках, за столом весь хлеб сминал в мякиш и нервно катал по скатерти. Все мысли о том, какое впечатление он произведёт на Великого князя, не наговорят ли на него, не оболгут, не будет ли он выглядеть посмешищем без знания тонкостей парадного учения. Как школьник, до поздней ночи зубрил, где ему, бедному, встать!

К чести Скобелева, он никогда не рисковал чужой жизнью попусту, а если и рисковал, то шёл всегда впереди.