Смертники Восточного фронта. За неправое дело: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мабриус объяснил. Шерер подумал, что он, должно быть, валится с ног от усталости, но никак не хочет показать этого. В самом деле, что-то действительно важное никак не могло ускользнуть от внимания Мабриуса. Мабриус — хороший командир, который пользуется авторитетом у подчиненных, и крепкий боевой офицер, который, видимо, с легким пренебрежением относится к начальству вроде Шерера. Однако Шерер не испытывал недовольства самим собой и не питал такого чувства к другим. Не имея необходимости тратить силы на выявление личных конфликтов, он мог посвящать себя исключительно той сложной обстановке, в которой они находились. Мабриус не относился к охранной дивизии Шерера. Он прибыл в Холм самостоятельно, ведя за собой остатки своего сильно потрепанного в сражениях пехотного полка, остававшегося самым боеспособным подразделением в городе. Солдаты Мабриуса считали его командиром в большей степени, чем Шерера, в нем они видели свою главную надежду на спасение. Во всяком случае, он прекрасно разбирался в тактике боев на передовой, и генерал всегда прислушивался к его советам. Что касается самого Мабриуса, то он с самого начала разглядел в Шерере спокойного волевого человека. Чем больше он узнавал его, тем сильнее начал ценить в нем знания профессионального военного и активность, которую трудно ожидать от генерала-тыловика. Их отношения носили характер не естественный, не природный, а скорее обретенный в результате нормального делового сотрудничества.

Однако при этом Шерер не без удовольствия отметил про себя, что Мабриус оказался не совсем в курсе сложившейся боевой обстановки, независимо от того, устал он от недостатка сна или в результате легкой контузии при попадании снаряда в здание штаба. Это было вполне естественно, что человек относится критично к действиям другого человека, с которым ему волей судьбы приходится соревноваться в профессионализме. Справедливости ради следует отметить, что Шерер демонстрировал эту черту человеческого характера в весьма незначительной степени. Это было к лучшему, и поэтому подчиненные проникались к нему заслуженным уважением.

— Пока что ясность имеется только в отношении одного дня, — продолжил между тем Мабриус. — Они питают надежду. Они вполне могли успокоиться. — Мабриус иронически поджал губы, хотя в эти минуты был весьма далек от иронии. — Наш обоз попал в засаду, устроенную партизанами. Их нападение удалось отбить, но на это ушла большая часть дня. Запасы снарядов будут возобновлены сегодня ближе к полуночи. Люди делают все, что в их силах. Это я знаю точно.

Дела обстояли не так плохо, но Шереру хотелось знать, сможет ли он сегодня ночью нормально выспаться. Однако обстановка внутри города не внушала особого доверия, и понимание этого не позволяло генералу полностью расслабиться, особенно когда ему напоминали — пусть даже тактично — о его неспособности справиться с тем, что творится за периметром.

А именно там, за городом, находилась немецкая артиллерия, занимавшая довольно уязвимые позиции на выступе линии фронта, километрах в пятнадцати к западу от осажденного Холма. Те, кто оборонял периметр, часто чувствовали себя незащищенными при наступлении вражеских бронемашин, не имея противотанковых орудий. Правда, они могли надеяться на поддержку своей дальнобойной артиллерии. Волею обстоятельств эти батареи оказались за пределами города, и если русским удастся зайти с тыла и окружить вышеупомянутый выступ, город падет.

Это по меньшей мере представлялось достаточно простым и реальным. Так сказать, самоочевидный факт.

Генерал, командовавший дивизией вермахта, расположенной ближе всего к Холму, ответил на затруднительное положение Шерера тем, что пододвинул все свои орудия как можно дальше вперед, фактически разместив батареи на передовой. Последние были укомплектованы личным составом вряд ли лучше, чем периметр города, расстояние до которого составляло пятнадцать километров. Вот уже много недель смертоносный артиллерийский огонь обрушивается на вражеские позиции на окраинах Холма.

— Партизаны, партизаны, — произнес Шерер. Он также сильно устал, и его неожиданно накрыла невесть откуда взявшаяся темнота.

— Да, верно, — согласился Мабриус. — И нет этому конца. Они уже проникли и в сам город. Мне только что доложили, что внутри периметра действуют вражеские снайперы. Они стреляли как раз перед тем, как началась атака русских. У «меня лопнуло терпение. Нужно что-то делать с этими мерзавцами.

Терпение лопнуло и у Шерера, хотя он и не стал распространяться на эту тему. Ему не нравились разговоры о партизанах, не нравилось даже думать о них. Он слишком много занимался этим минувшей осенью и в начале этой зимы. Он слушал Мабриуса и чувствовал, как темнота все сильнее накрывает его. В последний раз, когда такое происходило, он жестоко наказал весь город. Шерер задумался о том, остается ли у него достаточно времени, чтобы сделать это снова. В Холме все еще уцелело немало домов, в которых могли прятаться русские снайперы. Впрочем, дело даже не в домах, эти дьяволы могут затаиться где угодно среди развалин и куч мусора. Генерал снова испытал тошноту, которая одолевала его осенью, от которой он в основном сумел избавиться сразу после того, как началась осада.

Он попросил Гадерманна принести ему чаю. В данную минуту у него было такое ощущение, будто на лоб ему давит огромная каменная плита, и решил любым способом избавиться от него.

— Не обращайте внимания, Мабриус, — сказал он. — Мы их обязательно поймаем и повесим. Свяжитесь еще раз с Ольсеном и скажите ему, что он отлично справился с поставленной задачей. Я бы лично наградил его, но последняя коробка с Железными крестами осталась в Риге. Я пойду, прилягу, посплю пару часов. И вам советую, Мабриус. Отдохните немного.

Вернулся Гадерманн с чаем, но Шерер, не сказав ни слова, прошел мимо и скрылся в темном коридоре.

Глава 4

Крошечное солнце напоминало аневризму на тонкой линии красного света, протянувшейся вдоль линии горизонта. Вечерние сумерки. Небо было чистым, как лед, и осязаемо незримым. Это один из парадоксов природы — осязаемая пустота. Земля — раздавленные руины Холма и вся остальная часть планеты — была вытолкнута в космическую пустоту, которая проглотила обычные атмосферные слои.

Аневризм медленно растворился, и осталась лишь тоненькая красная полоска на горизонте, идеально ровная и гладкая, как будто излечившаяся от мучительных страданий за эти долгие мгновения. Казалось, будто эта изящная тонкая линия, протянувшаяся в холодном пространстве неба, этот удивительный кровеносный сосуд накачивается самой кровью Христовой. На небе, прямо над головой, уже высыпали звезды, похожие на внутреннее созвездие синаптических огней.

Во многих частях города развалины были раскиданы в стороны и раздавлены настолько, что в конце дня можно было без особых помех увидеть линию горизонта. Там, вдали, русские накапливали свои силы. Вскоре в пятнадцати километрах от города, на опасном для подразделений вермахта выступе линии фронта появились немецкие пушки. Это давало возможность поддерживать артиллерийским огнем защитников осажденного города.

Сегодня пушки не стреляли. Причину их молчания знали Шерер, Мабриус и несколько старших офицеров. Остальным было известно лишь то, что русские прорвались на участке Пауперса, но в конечном итоге были отброшены за периметр.

Русские, или по меньшей мере их начальство — командиры и комиссары — должно быть, пришли в ярость от этой неудачи, от неспособности воспользоваться подвернувшейся возможностью. Имея за плечами почти полугодовой опыт войны, они привыкли к неудачам и стремились воспользоваться любым неожиданным тактическим преимуществом. В такие моменты они впадали в гнев, который спокойно уживался в них с терпеливым стоическим фанатизмом.

Такой противоречивый и нестабильный тип мышления приводил к частой смене настроения командиров и комиссаров, которые, возможно, решили бы расстрелять оставшихся в живых солдат, виновных, по их мнению, в сегодняшней неудаче. Тех, кто ворвался на немецкие позиции и смог вернуться назад в лагеря советских войск, расположившиеся на заснеженных болотах, которые со всех сторон окружают Холм.

Вместо этого они решили с наступлением ночи повторно атаковать город.

Поскольку Кордтс был последним, кто видел Байера и Фрайтага живыми, он получил приказ вернуться и отыскать их. В любом случае Байер был ранен, и если он не погиб при атаке танков, то, по всей видимости, в данный момент находится в полевом госпитале. Или, возможно, оказался в каких-то развалинах, где ему окажут помощь другие солдаты. Вообще-то он может находиться где угодно, и на самом деле главной задачей Кордтса был поиск Фрайтага. Фрайтаг считался надежным парнем и должен был уже объявиться где-нибудь на периметре. Периметр в эти дни был настолько непрочен, что губительным для него могло стать даже отсутствие одного человека и омрачить тем самым мысли всего своего подразделения и командира. Кордтсу велели вернуться после часа поисков обратно в город, с Фрайтагом или без него. Кордтс был именно той боевой единицей, от которой зависела жизнь его товарищей.

На краю города между несколькими домами тянулось огромное открытое пространство. Дома, похоже, были когда-то выстроены хаотично, без плана. Таким образом, немецкие солдаты, перемещавшиеся внутри периметра и центральной части города, оставались уязвимыми для русских снайперов, да и для огня из любого вражеского оружия. Здесь имелись такие места, которые защитники Холма старались пересечь исключительно бегом. При этом неприятельским наблюдателям или засевшим в развалинах домов снайперам они были видны как на ладони. Если, конечно, Шерер не перевешал всех снайперов. В отношении этого Кордтс испытывал самые серьезные сомнения. Но даже если за ним сейчас следят глаза врагов, он все равно не станет перебегать эти открытые пространства, как делает это большинство его товарищей. Он слишком устал. Когда люди устают, они необязательно становятся беззаботными, если помнят о том, какому риску ежеминутно подвергаются. Они просто находятся на пределе человеческих сил и идут в тех случаях, в которых иначе наверняка побежали бы.

Над миром опускалась ночь, и Кордтс ожидал наступления темноты, которая позволит передвигаться более свободно. Ему действительно был дан всего час для розыска Фрайтага, но он не относился к тому типу людей, которые буквально выполняют приказы. Кордтс думал лишь о том, как бы скорее прошел этот час. Нынешняя ночь, судя по всему, будет такой же холодной, как и вчера. Кордтс слышал, как скрипят на снегу его сапоги. Почувствовав холод, он прибавил шаг. Ему посчастливилось избежать выстрелов, и вскоре он оказался в относительной безопасности, выйдя на улицу, где унылой чередой тянулись разрушенные здания. Чем ближе к центру города, тем кучнее располагались развалины. Здесь были улицы и переулки. Некоторые из них довольно узкие. До границ периметра отсюда было рукой подать. Он посмотрел назад. Длинная и узкая красная полоска линии горизонта здесь была видна лишь частично, коротким отрезком, ограниченным с обеих сторон черными силуэтами искореженных взрывами домов.

Внутри некоторых соседних зданий горел огонь — это жгли костры забившиеся туда в поисках тепла немецкие солдаты.

Мысль о возвращении в полевой госпиталь, расположенный в здании ГПУ, — самое подходящее место, в котором мог оказаться Байер, — угнетала его, потому он решил прежде заглянуть в несколько других мест.

Кордтс остановился у бочки из-под бензина, в которой пылал огонь. Из нее торчали во все стороны длинные доски, напоминая макушку индейского вигвама. Пламя весело лизало сухое дерево. Стоявшие вокруг солдаты молча посмотрели на Кордтса. Было слишком холодно, чтобы вести лишние разговоры. Они лишь изредка скупо обменивались короткими словами, причем только в тех случаях, когда в этом возникала необходимость. Кордтс потопал ногами, чтобы согреться, и ему показалось, будто к его щиколоткам привязаны кирпичи. Тупая боль отдавалась в области лодыжек.

Было холодно настолько, что даже не хотелось думать. В голове Кордтса сформировался вопрос: вы не видели Фрайтага или Байера? Гарнизон был мал, и поэтому кто-нибудь из солдат вполне мог видеть или того, или другого. Правда, не всех в городе знали по фамилиям. Кордтс никак не мог придумать, как выразить точнее то, что ему нужно.

— Курить есть? — наконец выдавил он из себя.

Трое солдат, гревшихся возле бочки, ответили ему сардоническими улыбками.