Дети во всем этом разобрались раньше Марии Станиславовны: Гриша растолковал Коле, Коля — Рае, а уж Рая всем остальным.
Выходило, что главным большевистским комиссаром оказался Дубцов!..
Но все эти вопросы мигом выветрились из головы Марии, когда Дубцов взбежал к ней на крыльцо.
— Это не в вас стреляли, Виля? — только и спросила она. — Поклянитесь, что не в вас!
Дубцов засмеялся:
— Как видите, не в меня. Успокойтесь и выпустите детей. Все уже позади. Мне осталось выполнить только одно поручение. Печальное, к сожалению. Но зато последнее. Последнее! — повторил он и побежал в сторону пансиона. — Я сейчас же вернусь!
ПОСЛЕДНЕЕ ПОРУЧЕНИЕ
Во дворе пансиона стоял автомобиль, на котором раньше ездил Дубцов, и зеленый грузовик. В кузов грузовика под прицелом “гочкиса” бодро прыгали все “больные”. Рядом рыдала мадам-капитан.
— Я их жалела, думала — больные люди.
— Вылечим, — заверял ее Гарбузенко, — раз и навсегда. После нашего лечения их ни одна хвороба не возьмет.
Грузовик с арестованными выруливал к воротам, и Гарбузенко усаживался в автомобиль, когда в пансионе появился Дубцов.
— Вильям Владимирович! — обрадовался ему Гарбузенко. — Хорошо, что вы пришли. Портфельчик заберите свой… тот, что в машине оставили, — он протянул Дубцову его лакированный портфель. — Кстати, газетку, если не жалко, подарите мне. На память.
— Какую газетку?
— Где пишется про ограбление гохрана в Новороссийске. Вы еще Гурову давали почитать.
— Но вы же к тому Гарбузу не имеете никакого отношения.
Гарбузенко обиделся:
— Як це не имею? А кто ликвидировал ту банду?!
Дубцов вынул из портфеля газету и молча отдал Гарбузенко. Он не был расположен шутить. Разговор, который ему предстоял, был не из веселых.
В гостиной пансиона среди вспоротых кресел и выпотрошенных во время обыска диванов сидела мадам-капитан. “Перевоплощение” Дубцова ее нисколько не удивило. После предварительного допроса она поняла, что у красных здесь был свой.
— Значит, теперь вы меня будете допрашивать? — спросила она, когда Дубцов вошел в гостиную.
— Нет. Это дело личное, Настасья Петровна. К сожалению, не могу больше скрывать.
Дубцов достал из кармана пальто медную флягу-манерку, которую Райко Христов вез из Константинополя на “Джалите”, отвинтил крышку и вынул свернутое трубочкой предсмертное письмо капитана “Спинозы” к жене:
“Милая Настенька!”
Настасья Петровна читала, и ее глаза наполнялись слезами.
“Не вини ты меня, ради бога! Вини их. Ты знаешь, кого…”
— Ва-а-сень-ка-а-а!.. — Она обхватила руками голову. — Я же сама тебя убила, родненький, своей рукой!..
Дубцов налил ей воды из остывшего самовара, но она не заметила протянутой ей чашки — перед глазами то расплывались, то прояснялись строчки письма:
“…Впутали в бесчестное дело: принуждали вывозить из Крыма продовольствие… А в России дети пухнут с голоду… продовольствия… на борту не оказалось… не докажешь, что ты не украл…”
Она схватила руку Дубцова, державшую чашку с водой:
— Вильям Владимирович! Вы же его знали… Васеньку. То был святой человек. Другой на меня не захотел бы и плюнуть, а он в порту подобрал и всю жизнь на меня молился… Солнышко!.. Он бы меня простил. Я же не знала, что за продукты тут прячет Гуров, Васенька! — Она вновь забилась в рыданиях, будто стараясь докричаться до своего капитана, зарытого на православном кладбище в турецком городе. — Я ж для тебя старалась, меняла продукты на золото. Нам же на чужбине предстояло жи-и-ть!