— Иди ужинать уже. Значит, с Варягиным все в порядке?
— В том-то и дело, — сказал Стас, направляясь на кухню. Все еще расстроенная Люба слышала только его невнятное бурчание. «Варягин, Варягин», — билось у нее в голове.
— Что ты сказал? — переспросила она, двинувшись следом.
— Я сказал, что если дело не в плохом качестве водки, то получается, что твой Варягин отравил своего соседа.
— Чушь какая! Зачем ему травить соседа — телемастера?
— Ну, мотивы могут быть разные. Жену могли не поделить.
— Чью? От Варягина жена ушла.
— У соседа осталась.
— И как она?
— Баба как баба, — пожал плечами Стас. — Стоит у подъезда, воет. Мужнино тело на вскрытие увезли.
— Бесчувственный ты, все-таки, человек!
— А ты чувственный?
Он стоял у плиты, накладывал в тарелку жареную картошку. Люба внезапно почувствовала злость:
— Не чувственный, а чувствительный. Слово «чувственный» означает нечто совсем другое.
— Да знаю я, что оно означает! Но к тебе никак не относится!
— Это ты о чувственности заговорил потому, что до ночи по порносайтам лазал?
— Я работал!
— Хорошая работа.
— Слушай, дай спокойно поесть, а?
— Я просто не верю, что человек, который находится на грани самоубийства, станет травить своего соседа. Он не мог этого сделать.
— Мог, не мог, — равнодушно пожал плечами Стас. — Все мы думаем, что не можем. Вскрытие покажет.
— Может, мне пойти с ним поговорить? — осторожно спросила Люба. — С Варягиным?
— Ты-то только не лезь в это дело! — разозлился и он. — Психолог доморощенный! Только частных сыщиц мне не хватало!
— Я тебе, между прочим, не раз помогала.
— Помогала, да. Но если ты попробуешь подойти к квартире Варягина, я тебя насильно изолирую.
— В тюрьму упрячешь?
— Надо будет, упрячу и в тюрьму. Или наручниками к батарее прикую. Не надо нам самодеятельности.
— Нам?
— Органам. Правоохранительным.
— Что ж…