Сузив зрачки, горбун строго сказал ей:
— Вам и не надо ничего понимать, вам просто надо замуж выйти.
— Ой, что вы это! — воскликнула женщина, покраснев и опуская глаза.
— Верно, Матвей Савельич, замуж? — спросил горбун.
Кожемякин заговорил:
— Это — глядя за кого. Конечно, для молодой женщины замужество…
Подошла Галатская, обмахиваясь платком, прислушалась и, сморщив лицо, фыркнула:
— Фу, какие пошлости!
И пламенно начала о том, что жизнь требует от человека самопожертвования, а Сеня, послушав её, вдруг ехидно спросил:
— Что ж, по-вашему, жизнь, как старуха нищая, всякую дрянь, сослепу, принимает?
Галатская, вспыхнув, закричала, а Матвей Савельев подумал о горбуне:
«Чего он всегда при Авдотье грубит? Ведь ежели у него расчёт на неё — этим не возьмёшь!»
И внимательно оглядел молодое податливое тело Горюшиной, сидевшей рядом с ним.
А через неделю он услыхал в саду тихий голос:
— Оставьте, не трогайте…
В ответ загудел Максим:
— Да ведь уж всё равно!
Кожемякин вздрогнул, высунулся в окно и снова услыхал нерешительный, уговаривающий голос женщины:
— Тут такое дело и люди такие…
— Дело делом, а сердца не задавишь, — внятно, настойчиво и сердито сказал дворник.
«Ах, кобель!» — воскликнул про себя Матвей Савельев и, не желая, позвал дворника, но тотчас же, отскочив от окна, зашагал по комнате, испуганно думая:
«Зачем это я? Что мне?»
И, когда Максим встал в двери, смущённо спросил его:
— Самовар — готов?
— Нет ещё…
— Отчего? Там пришёл кто-то.
— Авдотья Гавриловна.
Кожемякин пристально оглядел дворника и заметил, что лицо Максима похудело, осунулось, но стало ещё более независимым и решительным.
«Одолеет он её!» — с грустью подумал Кожемякин и, отвернувшись в сторону, махнул рукой.
— Ну, иди!