— Что, брат, — спросил он, тоже заплакав, — что-о?
Потом они, обнявшись через стол и сталкивая посуду, целовались, давили черепки ногами и, наконец, в обнимку вывалились на улицу, растроганные и влюблённые.
На улице Максим оттолкнул Савку.
— Ты, боров, прочь!
И взял хозяина под локоть, но Кожемякин обиделся, замахал руками и заорал:
— Сам прочь! Я тебе — кто?
— А вы идите, стыдно! — сказал Максим, толкая его вперёд.
Пришли домой. Разбудив Дроздова, пили в кухне чай и снова водку. Шакир кричал на Максима, топая ногой о пол:
— Зачем привёл свинья?
А Тиунов, качаясь, уговаривал:
— Позволь, князь, тут решается спор один, — тут за душу взяло!
Наталья, точно каменная, стоя у печи, заслонив чело широкой спиной, неестественно громко сморкалась, каждый раз заставляя хозяина вздрагивать. По стенам кухни и по лицам людей расползались какие-то зелёные узоры, точно всё обрастало плесенью, голова Саввы — как морда сома, а пёстрая рожа Максима — железный, покрытый ржавчиной заступ. В углу, положив длинные руки на плечи Шакира, качался Тиунов, говоря:
— Разве мы не одному царю служим?
Невыспавшийся, измятый Дроздов, надменно вздёрнув нос и щуря глаза, придирался к Савве:
— Вы — о душе, почтенный?
— Пшёл ты, хвост…
А Дроздов лез на него.
— Вы — со старичком?
Савва отяжелел, был мрачен, как чёрный кот в сумерках, и глаза его неподвижно смотрели вперёд.
— А-а-а, — выл Дроздов, — значит, вы… значит, вы…
Савва взял со стола огурец и ткнул им в рот Дроздову, все начали хохотать, и Кожемякин смеялся, уговаривая:
— Не надо, братцы, худого, ну его, не надо!
— Я могу извинить всякое свинство, — кричал Дроздов, — из уважения я всё могу!
Тихо и печально прозвучал голос Шакира:
— Острогам был — уваженья?
— Что такое? — удивлённо взывал Тиунов. — Стой, тут надобно коснуться глубины! Просто, по-азбучному…
А Дроздов, обиженно всхлипывая, доказывал Шакиру, который отступал перед ним в угол:
— У меня мать три месяца с графом Рудольфом…
Рыжий Максим тащил его куда-то, а Савка уверенно советовал:
— Бей его, гнилую кость, рви хвост!