Матвей тихонько открыл окно, — в комнату влетел звонкий, срывающийся голос:
У крыльца, склонив голову набок и пощипывая бороду, стоял Шакир, а в дверях амбара качалась кривобокая фигура дворника Маркуши. Прячась за косяк, Матвей Савельев смотрел на складную фигурку мальчика и думал:
«Худоват, ножонки-то жидкие; я в эту пору не таков был — сытее гораздо!»
Воспоминание о себе поднялось в груди тёплой волной, приласкало. Мальчик встал, вытер руки о штаны, подтянул их и — снова запел, ещё отчётливее разрубая слова:
Наскоро подсучил штанины, храбро шагнул в лужу красными, как гусиные лапы, ногами и продолжал глубочайшим басом:
Левая штанина спустилась в воду, певец прыгнул из лужи и, поскользнувшись, встал на четвереньки.
— Ах, язва! — крикнул он, отряхая грязь с растопыренных пальцев.
Матвей Савельич высунулся из окна и сочувственно заметил:
— Заругает теперь мамаша-то…
Снова присев на корточки, мальчик полоскал руки в воде и, подняв вверх темнобровое, осыпанное светлыми вихрами лицо, успокоительно улыбаясь, ответил:
— Ничего!
— Тебя как звать?
— Боря. А вас?
— Мотя.
Кожемякин поднял руку к лицу, желая скрыть улыбку, нащупал бороду и сконфуженно поправился:
— Дядя Матвей, — Матвей Савельев…
Сунув руки в карманы штанишек, мальчик, прищурясь, спросил:
— Это вы и есть хозяин?
— Я самый. А что?
— Так! — сказал Боря.
Но, подумав, добавил:
— Толстый вы однако!
— Ты ещё, значит, не видал настояще толстых-то!
— Ну-у! — сказал Боря, усмехаясь. — Не ви-идал! Ещё каких! У нас, в Каинске…
— Где это?
— В Каинске. Вы не знаете?
— Это какой губернии?
Мальчик учительски поправил его:
— Это не в губернии, а в Сибири…
Кожемякин раздвинул банки с цветами, высунулся из окна до половины, оглянув двор: Шакир ушёл, Маркуша, точно медведь, возился в сумраке амбара.