Или заваливая её смысл хламом будничных забот, в котором задыхаются наши живые души.
Да будет же ново для нас счастье жить!
Хотя святки уже и прошли, но последствия их ещё очевидны.
По крайней мере, для меня.
Я чувствую, что будничная действительность вдруг почему-то стала выше моего понимания.
Какие-то загадки будто бы совершаются вокруг меня.
Вот, например, село Выселки ходатайствует о продовольствии, потому что село Выселки постиг неурожай.
До сей поры я понимаю явление — село Выселки хочет кушать, вот узел явления.
Дальше я начинаю затрудняться в усвоении хода события.
У села Выселок, которое хочет кушать, есть хлеб, и даже очень много — 9734 пуда хлеба.
И вот оно просит разрешения у ставропольской земской управы есть этот хлеб.
После праздников мне такая канитель кажется нелепой.
У меня есть хлеб, и я буду его есть без всякого разрешения.
Но у села Выселок какая-то странная логика.
И оно находит нужным просить разрешения на еду своего собственного хлеба.
Поймите-ка это сейчас же после праздников!
Итак, село ходатайствует пред ставропольской земской управой о разрешении кушать.
Ставропольская управа находит нужным предварительно посмотреть, что именно хочет село.
Смотрит и видит.
Село хочет есть пшеницу.
Скажите!
Белый хлеб, значит!
Но, присмотревшись к пшенице, управа находит её «недоброкачественной, с сильной примесью головни и негодной для продажи».
Предмет потребления, негодный для продажи, годен ли для потребления?
Управа решает этот вопрос так:
«Для потребления порядочных людей — нет, негоден, для потребления мужицкого — да, годен!»
И в этом смысле она отписывает губернской управе:
«Можно удовлетворить просьбу села Выселок. Пускай его, село, ест недоброкачественную пшеницу, если хочет, но всё-таки пусть заплатит за каждый пуд этой негодной для продажи пшеницы пудом хорошей ржи».
Губернская управа согласилась со всем этим.
И всё это, должно быть, очень человеколюбиво, замечательно гуманно и, несомненно, очень выгодно.