Иван уже слышал эту фразу и еще больше понизил голос, даже оглянулся в темноте:
— Собирай, что унесешь, и опять в Бугульму, к той самой тетечке. Я адрес знаю.
— А маманя?
— Я мамане не указ. Пусть самолично решает.
Лязг вагонного металла пошел издали и накатывался волной. Иван потрогал плечо Марии, перехваченное веревкой опустевшей торбы, и совсем тихо проговорил:
— Если что не так, извини, Мария.
Она ничего не ответила, а он забрался в вагон. Паровоз не смог сразу взять состава, чуть сдал, дернул второй раз и второй раз осекся.
Даниил сказал:
— Не поминай лихом, Мария.
И услышал в ответ:
— Дай вам всем… А лиха и так хватит.
Паровоз дернул в третий раз, и все медленно покатилось.
Кто-то из соседнего вагона визгливо-весело прокричал:
— До свиданья, ба-бо-нь-ки-и-и!.. — Визг так и повис безответно в воздухе.
В грохоте за солдатским фронтовым двинулся и санитарный.
Через стук колес двух расходящихся поездов доносились выкрики женщин:
— Сыночки, рязанского Кольки Локтева нет ли?
— Солдатики, не у вас ли из Раздорской Ануфрий Жилин?!
— Хлопцы, а хлопцы, — нема Ивченки Петра?.. А?
Уже раскатились воинский и санитарный эшелоны, но тут как завоет, загудит, забабахает. Воздушный налет! За станцией одновременно стали рваться бомбы и появились вспышки зенитных разрывов. Воинский уже вышел за стрелку. Машинист дал тревожный гудок, закрыл поддувало и стал выжимать из своего паровоза все, что тот мог дать. Мигом погасли все цигарки, наблюдатели высунулись из вагонов и всматривались в черное как смоль небо. Разобрали оружие, вещмешки, шинели… Только бы искры не вырвались из паровозной трубы, ведь с воздуха заметят — разнесут!
Сзади зенитные трассы схлестывались с трассами, летящими к земле, и вдруг огромный огненный столб полыхнул на всю округу, осветил километров на десять.
Видно, Мария там, на станции, ступила в ад кромешный раньше своего Ивана.
Любая жизнь после войны для сражавшегося — исключительный случай. Чудо! «Оставлен для служения Человечеству!» — так и надо было бы писать в солдатской книжке, в военном билете. Но почему-то не писали, не пишут. Стесняются или не догадались…
«Не боись, я и сам боюсь!» — это однажды произнес Иван.
Произнес и не заметил, а стало если не легче, то увереннее. А за ним через некоторое время повторил командир отделения Лозовой, а потом и Сажин повторял. А теперь уже и другие повторяли: «Не боись — я и сам боюсь!» — но теперь этой фразой укрепляли, одушевляли один другого. Приходила эта простая уверенность не от бесшабашности, не от «наплевать и забыть», не от отчаяния, не от громкого лозунга, не от круговой поруки или подначки — нет! Приходила она от присутствия духа.
Недалеко от разбитой станции Бородино, на пустыре, возле небольших каменных построек, стояли рядом Даниил, Иван, Овсянников, Мизенков, Файнер, Титков, командир Хромов — весь взвод. Тьма была такая, как две тьмы и потемки. Люди не знали, сколько их здесь всего. Двигались на ощупь… Не было видно, что там впереди, что позади. В рядах взводов царила настороженная тишина. Отдельные слова звучали приглушенно. Даже младший лейтенант Хромов произносил короткие команды своим собственным, а не командирским голосом. Отдаленный шум моторов, выстрелы и разрывы сливались в единый тревожный, пульсирующий гул. Казалось, этот гул закипал, назревал и вот-вот должен был вырваться наружу.
Бегали и наталкивались друг на друга представители частей, окликали один другого — делили пополнение.
— Шутка ли, прошли противотанковую подготовку…
— Рукопашный и штыковой бой!
— Все молодые, черти!