Музыка и ее тайное влияние в течение веков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если представить, что в определенном месте состоится концерт и что на сотню метров дальше, в кино, играется совершенно другой вид музыки, то может возникнуть вопрос: «Не вызовет это на невидимом плане явление диссонансного хаоса?» Ответим на это, что не вызовет, потому что внутри невидимых планов существования есть разные измерения пространства, что следует принять во внимание, фактически один вид вибрации с другим видом вибраций так же мало сталкивается, как причиняют друг другу ущерб вибрации солнечных лучей и невидимые лучи быстроволнового телеграфа. Два концерта, состоявшиеся на расстоянии слышимости вызовут действительный диссонанс только на физическом плане, в невидимых планах они будут сотворены по-другому и никак иначе.

Еще нужно принять во внимание воздействие на наши тонкие тела двух или более музыкальных выступлений, когда они не находятся на расстоянии слышимости. В этом случае, согласно нашим прежним высказываниям, каждый будет подвержен тому качеству воздействия, к которому он особенно восприимчив. Например, представим, что кто-то живет на полпути между двумя концертными залами, и что в одном из них выступают с фугой Баха/или выступали/, в то время как в другом играют /или играли/ вторую часть концерта для виолончели Мендельсона. Когда затрагиваемый имеет в своей ауре много желтого (желтый — это цвет интеллекта), тогда он будет усилен только желтым цветом, который творит музыка Баха, т. к. мы сказали, что подобное притягивается подобным. Далее давайте себе представим человека ненормального, без малейшего сочувствия в характере и, следовательно, без следа светло-зеленого цвета в своей ауре, обозначающего это сочувствие, тогда он будет недоступен музыке Мендельсона. Если же он обладает теми и другими качествами в определенной мере, тогда он возьмет полезное из обеих концертов, причем одно будет воздействовать на эмоциональное тело, а другое на его ментальное тело. Этот принцип допускает, безусловно, бесконечное количество вариаций, т. к. человеческая аура состоит из многих цветов, которые соответствуют многочисленным качествам человека. В связи с этим в эмоциональном теле в одно и то же время могут проявляться многочисленные воздействия.

Глава 18. Сезарь Франк — соединительное звено между Человеком и Дэва

Сезарь Франк родился на 20 лет позже чем Берлиоз, но несмотря на это, он стал отцом той Французской школы композиторов, которые должны были привнести новый элемент в музыкальное содержание и форму. Ведь Берлиоза, при всём его сочинительском даре, следует рассматривать как экспериментатора. Он не был в состоянии открыть вход в свою музыку такому тонкому фактору, который влияет на образование характера и создает моральные основы. Он осуществлял сам воздействия на музыку и подготовил тем самым путь для гения Вагнера и, в определенной мере, для Франка. Употребляя одно из типичных выражений того бремени. Франк «увидел свет мира» в 1822 году в Льеж. Казалось бы немаловажным, что первый представитель Дэва должен был быть самой захватывающей личностью в анналах музыкальной истории. Его портрет известен всем любителям музыки, и все же только тот, кто. прочитал о нем тщательное исследование Винсента д’Инди, сможет заглянуть в душу этого удивительного человека. Даже те, кто встречали его в жизни, что называется непредвиденно или случайно, никогда не предположили бы гения, который был запрятан в сердце этой своеобразной маленькой фигуры с «постоянно отсутствующим взглядом, более бегущим, чем идущим» и «одетого в брюки на размер короче и накидку на размер больше».

Несмотря на это, маленькая фигура, чье лицо было удивительно ухоженным (у него были густые бакенбарды, но около губ и подбородка гладко выбриты), как и все остальное в нем, излучала такую сердечную и жертвенную любовь, «что его ученики были очень преданы ему не только, как отцу, но из-за него и с помощью его были преданы, и друг другу». Несмотря на все заслуги, его внешняя жизнь была беспрестанным мучением. Не считая занятий со своим внутренним кругом учеников, он был обязан с утра до вечера обучать не совсем интеллигентных дилетантов, хуже того, постоянно бороться против безрассудной, недальновидной и недоброжелательной академической профессуры консерватории. И при всем при этом, для его благородной натуры было характерным не питать неприязнь к судьбе и к человеку; казалось, он вообще не замечал их дурных намерений. При всех его литературных увлечениях и интеллектуальных исследованиях в его сердце было что-то настолько глубочайше наивное, доверчивое и детское, что он не мог даже перед лицом обратных доказательств сомневаться в честности и добре человечества.

Итак, неудивительно, что Сеэарь Франк оказался пригодным для работы с Высшими Силами и Мастером, которые формировали его возможности так, что он был способен принимать послания более высоких Дэва через Мастера или, при определенных условиях, прямо от самих Дэва.

Те, кто находясь в теле, воспринимают Дэва ясновидением или могут вспомнить о них после транса, знают, что одним из существенных признаков Дэва является Любовь. Естественно, что качество ее зависит от духовной высоты Дэва; в маленьком духе природы она сот ответственно имеется в ограниченной степени. Естественно и очень значимо, что композитор, состоявший в тесной связи с более высокими типами Дэва, сам должен был выражать такую же Любовь. Ведь не имея раньше, в определенной мере, этой особенности, он не смог бы получить вдохновенье через Посвященного или Дэва. Кроме любящей натуры, есть и другие указания к тому, что Франк был в тесном соприкосновении с Дэва-эволюцией. Он был мастером таких форм импровизаций, которые узнаются Посвященными как характерные для Дэва-типа. Его достижения в этом направлении возможно даже больше инспирированы, чем записанные произведения, что придает нашим утверждениям большую достоверность. «Именно во время игры импровизации Сезар Франк часто был гениален». В полумраке органного хора» в церкви Святой Клотильды, где он занимал должность органиста, заботился он о том, чтобы в каждое воскресенье или в праздник позволить своей душе излиться «в изумительных фантазиях, которые были во много раз возвышеннее, чем многие художественно-разработанные композиции»[51]. Именно спонтанность есть способ выражения и доказательство для озаренных, или Дэва инспирированных людей. Франк был глубоко верующим человеком, и мы знаем, что он каждое воскресение во время мессы «покидал органный хор, опускался на колени в углу галереи и распластывался на алтаре в пламенном почитании перед всемогущим присутствием». Этот простой акт веры с его стороны очень значителен для тех, кто имеет дар видения и может воспринимать лучисто-цветные Дэва, когда они наполняют церковь, после того, как были вызваны посредством такого старого приема церемониальной магии. Ясно, что когда это происходило, Сезарь Франк вступал в еще более тесный контакт с теми излучающими существами, чей язык он так часто пытался передать в земной музыке и несомненно, что он предвидел и набрасывал в своем воображении облагораживающие мелодии, которые использовались им позже как основа для его композиций[52].

Сезарь Франк прожил 68 лет. В жизни он отличался замечательной энергией и свободой от болезней, это был первый композитор, задачей которого было победить болезнь в жизни другого. Он умер 8 ноября.1890 года и его последний путь был также свободен от внешнего блеска и роскоши, каким был и его жизненный путь. Ни один представитель консерватории, в которой он так долго преподавал, ни один посланец духовенства или министерства художественных искусств не появились к его погребению. Ни одна личность светского уровня, получившая приглашение, не извинилась:, точно 8 ноября того года свирепствовала особая эпидемия короткого, но ослабляющего недомогания, которая охватила всех парижских профессоров по музыке. У могилы появились только многочисленные ученики Мастера, его друзья и музыканты, которых он приобрел своим неустанным дружелюбием, тем более это был поэтический конец для жизни, пройденной в поэтической тишине, и, как последний поэтический вздох этой поэзии, прозвучала прощальная речь М.Шабриера, которая заслуживает того, чтобы быть отмеченной во многих книгах. Он закончил ее такими словами: «Прощайте, Мастер, и примите нашу благодарность, ведь Вы достигли Большого. В вас мы приветствуем одного из самых значительных художников столетия, а также несравненного Учителя, чье изумительное творение дало целое поколение выразительных музыкантов, верующих и мыслителей вооруженных в каждом аспекте к трудной борьбе и появляющимся конфликтам. Мы приветствуем также прямого и справедливого человека столь гуманного и столь изысканного благородства, чьи советы были так же надежны, как дружелюбны слова. Прощай.

Исследования музыки Сезаря Франка позволяют выделить два совершенно разных элемента: человеческое и неземное. Вторая часть сонаты для виолончели являет собой пример для выражения первого, в то время, как известная кантилена в квинтете для фортепиано есть Форма выражения последнего. На основе взаимосвязи между этими двумя аспектами мы обозначили Франка, как соединительное звено между человеческой эволюцией и эволюцией Дэва; он выражает эмоции обеих областей и позволяет таким образом взаимодействовать смертному и небесному. Густаве Девепае пишет по этому поводу:

«Музыка Сезаря Франка не делает нас ни бестиями, ни ангелами. Она поддерживает гармоничное равновесие, которое отделено, как от материальной грубости, так и от бредовых представлений сомнительного мистицизма, она выражает человеческое существование со всеми его радостями, заботами и, в то же время, возвышает его тем, что открывает чувство божественного, совершенно не смущаясь при этом, а давая состояние душевного мира и внутренней ясности, Таким образом, он ведет скорее к созерцанию, чем к экстазу, Слушатель, который согласно подчиняется ее благотворному воздействию, отдохнет в центре своей души от поверхностного возбуждения и вернется оттуда со всеми своими лучшими внутренними замыслами, чувствуя в высшей степени притяжение желанной и самой понятной для его сознание духовной ценности. Не переставая быть человеком, он оказывается в большей близости к Богу. Музыка действительно, сестра молитвы она так же, как и поэзия, не ослабляет и не утомляет наши нервы, но она много больше устанавливает связь с душой, связь, которая приводит нас к истокам, к свету и благотворным внутренним порывам; она ведет нас к Небу, к Граду Покоя. Винсент д’Инди добавляет к этому: «Одним словом, она ведет нас от эгоцентризма к Любви от внешнего мира, от души — к Богу».

Последнее предложение имеет очень глубокую значимость. Эгоцентризм есть причина большинства трудностей, которые терзают человеческий дух. Значительное число физических болезней как вызываются, так и ухудшаются эгоизмом; действительность подтверждает правильность тех лечебных направлений, которые нацелены на то, чтобы «вытащить человека из самого себя». Фактически, Мастер сделал инспирацию (вдохновение) особой формой метафизики, из которой вышли такие движения, как «Высшая мысль» и «Наука Христианства». То, что удалось Сезарю Франку посредством музыки, эти движения пытались достичь метафизическим доказательством. Франк же выводил человека из своего маленького личного «я» музыкой и давал ему возможность заглянуть в высшее «Я», которое не знает болезней, он «открыл человеку чувство божественного и указал путь возвращения на небо», В его музыке действительно присутствует лечебный бальзам той ангелоподобной любви, которая приводит в гармонию все тонкоматериальные тела и объединяет их в одном направлении. Равно как темнота и солнечный свет не могут существовать на одном и том же месте, так же не может быть суеты и болезней, где открывается Любовь к небесным силам, дарящая радость и здоровье.

Подробное исследование музыки Франка, как бы оно ни было интересным для музыкантов, в аспекте этой книги, было бы все же нецелесообразно. Остается лишь сказать, что ему удалось неземную духовность Дэва-музыки передать на пользу человечеству через «достоинство и выразительность своего музыкального стиля оригинальность гармонических соединений»[53]. Следствием же этого было распространение практической мистики по всей Европе, которое началось в конце 19 столетия. В общем, человечество не расположено воспринимать что-либо новое, сопротивление оказывает не только объективный ум, но, в большей степени, подсознание. Сеэарь Франк добился того, что эти сопротивления в глубинах сознания были побеждены, его музыка способствовала тому, что новые идеи позднее были приняты многими людьми. Со времени его появления значительно усилилась наука лечения с помощью «тонких сил природы». Фактически, так и было, как сказал М. Шабриер в своей прощальной речи, он действительно достиг Великого, т. к. дать импульсы тем практическим мерам, которые могут снять гнет забот и болезней о душ и тел страдающего человечества, означает выполнить великую задачу, заслуживающую нашей беспрестанной благодарности.

И все же М. Шабриер, хваля Франка таким образом, не знал всей правды. Франк был посвященным, но без ясновидческих способностей. Особые Дэва под ведением Адепта Кут Хуми, который был его Мастером, позволяли их инспирации стекать через его тонкоматериальные тела и творили таким образом прекрасные гармонии на высших планах бытия, причем, они соединяли их индивидуальные звуки со звучаними Адепта и неосведомленного ученика на земле.

Когда он вернется к человечеству, он будет обладать теми способностями, которые характерны для продвинутого посвященного способность видеть, слышать и лечить способами пока еще не доступными большинству людей на земле, и поэтому называемыми сверхъестественными.

Глава 19. Григ, Чайковский, Делиус

Также, как и Франк был посредником между более высокими Дэва и человечеством, так и Эдвард Григ был посредником между царством маленьких духов природы и человечеством. И хоть его композиции по-своему привлекательны и индивидуальны, он никогда не достигал той высоты, которой достиг бельгийский композитор, собственно, этого не могло случиться, если принять во внимание то, о чем мы уже говорили: положение этих удивительных маленьких сущностей, относящихся к более низким Дэва, можно сравнить как отношение наших домашних животных к нам. А это значит, что потребовать от их музыкального интерпретатора вдобавок еще и первого: высоких мотивов и глубокомысленности, значит ожидать невозможного.

Само по себе уже значительно, что Григ родился в Скандинавии, Я ибо там, как и в Ирландии, Шотландии и Уэльсе, духи природы ближе к «человеку, чем в странах, где в городах физическая атмосфера загрязнена дымом фабричных и заводских труб, а духовная атмосфера насыщена материализмом и стремлением к наживе. Живя в Норвегии, — Григ был в тесной связи с незапятнанной душой природы. Заметное влияние оказала на творчество Грига и народная музыка, которая тоже и носила в себе элемент природы. В музыкальном лексиконе можно найти — указание по этому поводу: «Музыка Грига приносит в концертный зал благоухание его родных хвойных лесов» также, как в последней части сюиты «пер Гюнт» он суггестивно создает впечатление о танцующих гномах.

Мы не имеем намерения заниматься подробно творчеством норвежского композитора, т. к. его влияние на человечество не проявилось «столь явно, хотя в некотором отношении в то время он был необходим: он сделал первый шаг к тому, что должно было открыться и человечество приобрело дальнейшую перспективу в царство природы. Он — проложил путь для Фредерика Делиуса, Клода Дебюсси, Стравинского и других, наконец, также для Скрябина, величайшего представителя Дэва, которых до сих пор в области искусства еще не появлялось.

Несмотря на это, Григ не был совершенно одинок в своем бессознательном стремлении перекинуть мост через пропасть между обеими мирами. За три года до него, в 1840 году, в русском Каменск-Водкинске родился другой композитор, который приобрел удивительную популярность хотя большая доля его творчества, что совершенно очевидно, была лишь человечно-земной, несомненно, он должен был стать и посредником духа природы, так как он писал музыку природы. Но в его музыке не было той характерной субтильности и настоящие и четко выраженные представители духа природы рассматривали его как «музыкального плебея». Такая позиция ничего не меняет в фактах, более того их точка зрения хорошо понятна, так как одним из главных признаков музыки природы является субтильность /утонченность/, и у таких композиторов, как Равель, Дебюсси, это качество явно выражено. Отсюда ясно, что музыка Чайковского не нашла бы сочувствия у Равеля, который называл его «Самый не русский из всех русских»; они переросли его незрелые старания, которые, без сомнения, выглядели для них детскими забавами. Если мы все же, вопреки их критике, возьмемся исследовать часть музыки Чайковского, то мы обнаружим определенный вид удивительной примитивности, так же как и у Грига. Но следует учесть, что мы имеем ввиду дух творчества обоих композиторов, а не форму. На первый взгляд, это странное утверждение о творчестве двух композиторов расценено яснослышанием лишь как напоминание музыки природы, а не ее фактическое звучание. Григ и Чайковский скорее выполняли задание направить внимание людей на существование музыки им духа природы через свое собственное представление, а не фактически передать ее. Для этого еще не пришло время, ибо знание Дэва эволюции было определено для человечества только после того, как нашло свое распространение до определенной степени, влияние Вагнера. Кроме того, невозможно, чтобы сама музыка получила бы внезапную трансформацию со стороны ее представителей. Это противоречило бы закономерностям, по которым проходит принятие, инспирации, если бы Григ или Чайковский стали бы сочинять совершенно новую музыку. Какое бы желание ни имели Высокие Посвященные или Дэва запечатлеть одному из своих проводников совершенно нового вида композицию идей, последний был бы не в состоянии принять ее, так как одному это бы противоречило всем его предыдущим музыкальным представлениям, а у другого не нашлось в его распоряжении необходимых технических средств для их передачи. Отсюда следует, что музыкальная эволюция должна, так же, как и любой другой процесс развития, проходить постепенно ступенями, как в отношении ее композиторов, так и слушателей. До сих пор только самым продвинутым Дэва-эспонентам /представителям/ удавалось перенести лишь малую часть этой музыки и поэтому так диссонансно звучат для нашего слуха «Гипер-Модерны», ибо композиторы приняли лишь некоторые из диссонансов, но не узнали, как нужно их разрешить. Кроме того, они должны принять и мелодическую сторону Дэва-музыки, а поскольку они еще до сих пор ее не почувствовали, то многие из них изгоняют из своих композиций мелодический элемент вообще в стремлении избежать слишком общеизвестного.

Отсюда, если мы окинем взглядом общие направления искусства и примем во внимание все предыдущие положения, мы поймем медлительность шагов, и первые из них, которые принадлежат Григу и Чайковскому.

Следующий шаг в направлении к музыке Дэва сделал Фредерик Делиус, который без сомнения установил контакт со многими духами природы из атмосферной эволюции. Если мы сравним его искусство искусством его предшественников, то мы обнаружим значительную зрелость, мягкость, тонкость. Эта утонченность проявляется и в технической рафинированности. как все одиночки, Делиус развил свой стиль через процесс селекции, приняв и использовав определенные аспекты в творчестве Грига, Дебюсси, Вагнера. Он — поэт атмосферного настроения духов леса, излучающего мир, свободы «холма, задевающего за облака», туманного и погруженного в солнце ландшафта. Также, как и у Грига, народная песня внесла свой вклад в развитие композиций, так как в ней он нашел тесную связь с природой, которая способствовала его креативности[54].

.

Глава 20. Дебюсси и Равель

Когда Бетховен писал «Пастораль», он хотел выразить лишь человеческие чувства по отношению к природе, но ни в коем разе не стремился подражать самой музыке природы, т. к., в конце концов, громкий клич кукушки еще не делает сельской поэзии, так же как и дробь литавр мало изображает грозу. Введение этих слишком явных опознавательных признаков природы в действительности пробуждает никакое другое чувство, кроме наивности; это лишь позволяет возникнуть образу ребенка с карандашом, который хотел бы нарисовать мужчину, но для этого в его голове есть лишь одна мысль, что тот и должен иметь бороду. Как мы уже говорили, подходящее время для музыки природы еще не пришло, и даже Бетховен тогда не смог бы ее написать, потому что у него отсутствовала необходимая для этого утонченность.

Кто прислушивался к щебету птиц, шелесту ветра в листьях, к смеху усеянной галькой реки и пытался уловить их непостижимые гармонии, тот должен знать, что основной тон музыки природы состоит в ее исключительной утонченности. Все в этой очаровательно монотонности неопределенно, чарующим образом, между нот, и многообразно. Пение птиц очень скоро наскучило бы нам, если бы он действительно пели мелодии, сведя этим на нет всю поэзию. Мелодии скоро становятся избитыми, но вот пение дрозда — никогда, мы любим его песню, потому что она постоянно ускользает от нас.

Эту монотонную утонченность можно заметить, слушая пьесу Дебюсси «Послеполуденный отдых Фавна»: все нежно, приглушено, Я расплывчато, неопределенно. Дебюсси был первым композитором, который должен был совершенно отказаться от музыки, ориентированной на человека и писать просто музыку природы. Его задачей было положить первую ступень, начало лестницы к Дэва-эволюции и подражать музыке гномов, эльфов, духов воды и облаков, Следовательно, был побуждаем писать сочинения с такими названиями, как:» Облака», «Море», «Сады под дождем», «Отражения на воде», Известен же он стал именно после написания оперы «Пеллеас и Мелиэанда (по Метерлинку), но притянула его к написанию этого произведения не столько человеческая действительность, сколько, наоборот — удаленность от нее. Отсюда и результатом была нерифмованность: музыка духа природы неуместна для драмы человеческой ревности, и поэтому его опера вообще неудовлетворительна, она слишком поверхностна и прозрачна, поэтому при прослушивании ее обязательно наступает момент, когда возникает чувство, что она слишком длинна. Наконец, музыка духа природы для оперы вообще непригодна, для нее более бы подходила тема сказки или мифологии, т. к. духи природы не знают ни страстей, ни забот, у них нет ничего из того, что мы называем чувством морали. Основной признак их существования — это радость жизни. Они поют, они танцуют, они купаются в солнечных и лунных лучах, они любят формировать облака в бесчисленные образы, они склонны к шалости и охотно превращаются в различные образы, также как дети охотно И «переодеваются». Они в действительности очень похожи на детей и имеют к ним особое предпочтение, часто играют, с теми из них, кто восприимчив к трансцендентальным воздействиям. Когда же дети сообщают родителям о своих играх с эльфами, то «знатоки-родители считают все это выдумкой, хотя все это верно, ибо многие молодые люди наделены утонченностью восприятия, которую с возрастом теряют потому что им твердят, что все это чепуха, так естественные способности угнетаются и погибают.

Мы не будем детально разбирать творчество Дебюсси, Сказано достаточно, чтобы показать схожесть его музыки с утонченностью музыки природы, но все же только тот, кто обладает способностью яснослышания, способен услышать, как велика эта схожесть, так как то, что может быть воспринято физическим слухом как шелест ветра или смеющееся бульканье ручья, это только внешняя манифестация пения природы есть внутренняя песня, которая возникает с каждым движением листьев, крыльев бабочек, даже распусканием лепестков, когда они раскрываются при соприкосновении с солнцем. Дебюсси передал это настолько, насколько было возможно нашими современными инструментами.

Не слишком подробно, но следует упомянуть об удивительном даре Фантазии в его созвучиях. Он открыл для нас почти новый, полностью новый вид гармонии. Несмотря на всю его своеобразность, это был все же не очень диссонансный мир, за исключением «Затонувшего собора». Дебюсси писал по-новому и необычно, но все же благозвучно; его диссонансы были скорее художественными, чем разрушающими слух. Для слуха 1902 года, когда впервые была поставлена опера «Пеллеас и Мелизанда», возможно, его диссонансы и звучали особенно, но все же благозвучно, они несравнимы с действительной жесткостью Шенберга или Бартока. Причина видится в том, что Дебюсси, с одной стороны, представляет музыку природного духа земного плана, которая близка нам, а следовательно, более доверительна, чем музыка более удаленных уровней: естественно удаленных только в определенном смысле, так как все уровни пронизывают физическую оболочку. С другой стороны, в совокупности, он намного более передал от этой музыки, чем это было у более поздних композиторов с их музыкой эмоционального плана. Одним словом, его музыка более совершенна, чем музыка его последователей. Несмотря на это, она тоже имеет свои ограничения, что и признавал сам Дебюсси: «Мой латинский иссякает», — сказал он однажды составителю этой книги. «Моя весть может расширяться не до бесконечности. Мне кажется, что я исчерпал ее возможности и не могу более растягивать никакие другие направления». Возможно, он интуитивно чувствовал, что его жизнь приближается к концу. И это действительно было так, потому что он сказал это как раз перед тем, как начала проявляться его болезнь, которая привела его к смерти.

С музыкальной точки зрения он не остался без наследника, который продолжил начатое им дело дальше и углубил его влияние. Но это не следует понимать так, что у Мориса Равеля идет речь лишь о «копии» Дебюсси, намного более он есть вариант к этому. Равель фактически представляет связующее звено между духами природы и более низкими Дэва, которые поселились на эмоциональном плане, так как он, до некоторой степени, колебался между невидимыми обитателями физической сферы и существами, находящимися на более высоком плане бытия. Собственно, это ступень, необходимая для вести Скрябина. У Равеля диссонансный элемент выражен четче, чем у его предшественника, одновременно его форма разработана более художественно, что доказывает «Трио для клавира, скрипки и виолончели». Хоть и на бессознательном уровне, но, без сомнения, он чувствовал себя призванным к высокой задаче: показать красивое в некрасивом, а именно, не в отношении человеческой области как у Мусоргского[55], а в отношении мира природы. То есть мы должны признать, что имеется изобилие красоты в «уродливой» стороне природы, если мы рассмотрим ее во всей полноте. Le gibet — одно из самых характерных музыкальных произведений на этом опытном поле, но если мы хотим принять его весть, то мы должны слушать это музыкальное произведение, так сказать, нашими чувствами, а не нашим рассудком.

Как и Дебюсси, Равель пустился в оперу с чрезвычайно человеческой темой и так как музыка, несмотря на этот нечеловеческая, то опера Равеля представляет собой еще большую— аномалию, чем опера Дебюсси. Если же действие и обнаруживает какую-либо схожесть с миром элементарных духов, так это только в полном отсутствии традиционного чувства морали, которое явно выставляется напоказ; ни в каких других отношениях схожести этой нет ни в малейшей степени. Высшие Силы не предписывают своими ученикам «проводникам выбор либретто; они ограничиваются тем, что делают инспирацию в музыке. Конечно, если бы Равель был осознанным оккультистом или имел целью, как Вагнер или Скрябин, определенную философскую весть было бы и то и другое соединено. Но дела обстояли так, что интуиция оставила его на произвол судьбы в данный момент, хотя. в большинстве случаев она вела его к тому чтобы верно выбирать подзаголовки для своих произведений. Только поэт звуков духов природы мог выдумать такое название как «Ундина», и только друг природы мог бы иметь фантастический замысел, озвучить естествознание.

[51] Сравнить Винсент д’Инди «Сеэарь Франк».

[52] Цитата по Винсенту д’Инди «Сезарь Франк»

[53] По словам Винсента д’Инди

[54] Креативность — развитие сознания в направлении признания Божественности творения

[55] Сравнить главу 23 «Мусоргский и сублимация безобразного»