— Эй, ко мне! — крикнул мальчик.
Антолиано хохотнул, не подымая глаз от доски, которую пилил.
— Пусти ее! — сказал он. — Это никому не повредит.
Нини присел на пороге. Мягкое осеннее солнце освещало теперь улочку и верхнюю половину двери Мастерской. Лепиво щурясь на солнце, мальчик спросил:
— Что мастеришь?
— А вот гляди. Гроб.
Нини удивленно обернулся.
— Да? Кто-то помер?
Не прекращая работы, Антолиано отрицательно качнул головой.
— Не здешний, нет, — сказал он. — Из Торресильориго. Ильдефонсо.
— Ильдефонсо?
— Да, старый уже был. Пятьдесят семь лет.
Антолиано положил пилу на скамью и тыльной стороной руки отер пот со лба. На спутанных его волосах белели опилки, и от него исходил нежный, бодрящий запах свежей древесины.
— В столице за это берут с каждым днем все дороже. А всего делов-то, сам видишь — несколько досок сколотить. — И с помрачневшим взглядом прибавил: — Никому не требуется больше.
Он сел у двери рядом с мальчиком на каменную скамью и не спеша скрутил сигарету.
— Адольфо вчера привез мне грибницу. Подвал уже готов, — сказал он, осторожно проводя кончиком языка по клейкому краю бумажки.
— Теперь надо подготовить теплую грядку, — сказал мальчик.
— Теплую?
— Внизу слой навоза, на него — слой хорошо просеянной земли.
Антолиано зажег сигарету зажигалкой и, почти не разжимая губ, спросил:
— Навоз коровий или конский?
— Если делаешь теплую грядку — то конский. Потом надо хорошо полить.
— Ладно.
Антолиано сильно затянулся, лицо у него было задумчивое. С наслаждением выпуская дым, он сказал:
— Если шампиньоны эти хорошо пойдут в подвале, я разведу их еще в землянках, там, у вас.
— В дедушкиной землянке?
— И в землянке Немого, и в Цыганкиной. Во всех трех.
Мальчик взглянул на него неодобрительно.
— Не надо этого делать, — сказал Нини. — Эти землянки, того и жди, обвалятся.
Антолиано скорчил презрительную гримасу.