Ярцев закурил с благодарным кивком, выпустил под стол длинную струю дыма и ткнул указательным пальцем в переносицу, поправляя очки с толстыми, как бутылочные донышки, стеклами.
— Он обрадуется, — произнес Ярцев с прежним сомнением. — Может быть. А может быть, и нет. Наши условия ведь далеко не всех устраивают, Рубен Ашотович. И потом, вы же знаете этих авторов: за плечами ни одной публикации, а гонорары ему подавай, как у Хемингуэя. Но это все так, к слову. Дело в том, что он вряд ли способен написать хороший роман — хоть по собственной инициативе, хоть под заказ. Это одноразовый писатель.
— Э? — удивился Акопян. — Одноразовую ручку знаю, одноразовую зажигалку знаю, одноразовую даму тоже знаю, и не одну, а одноразовый писатель — что такое? Впервые слышу. Объясни, дорогой!
— Просто я, наверное, не очень точно выразился, — сказал Ярцев, дымя сигаретой. — На самом деле вы прекрасно знаете, о чем идет речь. Ну, есть у человека желание писать, есть свободное время, есть упорство, начитанность тоже есть, пишет без ошибок, грамотно… Но настоящего умения нет. Рука-то у него набита, этого я отрицать не стану, но фантазия бедновата, личный жизненный опыт мал, отсюда склонность к избитым штампам и излишне громким фразам. Словом, обычный графоман. Непризнанный гений.
— Так бы и говорил, — проворчал Акопян. — Но рассказ-то хороший?
— Неплохой, — кивнул Ярцев. — Есть длинноты, есть шероховатости стиля, есть, как я уже говорил, затертые штампы, но вещица впечатляет. Я потому и назвал его одноразовым писателем, что… Даже не знаю, как объяснить. Ну, в общем, мне показалось, что рассказ процентов на семьдесят автобиографичен. Понимаете?
— Кажется, начинаю понимать, — задумчиво проговорил Рубен Ашотович, пощипывая кончики густых кавказских усов. — Графоман, переживший сильное потрясение…
— Вот именно! — увлекшись, горячо подхватил Ярцев. — И описавший это свое потрясение раньше, чем успел задуматься о красоте стиля и стройности сюжета. Правда, мне показалось, что описание реальных событий занимает в рассказе примерно одну треть, а дальше идет фантазия в стиле голливудского триллера. Но вещь все равно получилась захватывающая. Даже мороз по коже. Если он и не сделал того, о чем пишет в финале, то чувствуется, по крайней мере, что он это всерьез обдумывал.
— Что обдумывал, э?
— Вы не собираетесь читать? — вместо ответа спросил Ярцев.
— Не знаю, Коля-джан. Со временем у меня, сам понимаешь… А что?
— Просто, если вы намерены это прочесть, я не стану рассказывать, о чем там речь, а то вам будет неинтересно.
— Интересно, неинтересно… Скажи, что может придумать покинутый любовник, о чем старый Рубик не догадается? Подумаешь, интрига! Обиделся, заплакал, потом разозлился, взял дедушкин кинжал и кого-нибудь зарезал… Или застрелил… Разве не так, э?
Ярцев пожал плечами и стал, дымя сигаретой, смотреть в окно. Похоже, он был не лучшего мнения о проницательности старого Рубика Акопяна, но предпочитал держать свое мнение при себе. В благодарность за это Рубен Ашотович не стал говорить, что думает о любимом сорте сигарет Николая Ярцева, дым от которых уже успел заполнить весь объем кабинета и неподвижно висел в воздухе вонючим туманом. Запах был такой, как будто в кабинете только что сожгли набитый конским волосом матрас. Рубен Ашотович покосился на вентилятор, от которого было очень мало толку, и мысленно проклял сломавшийся, как на грех, как раз сегодня утром кондиционер.
— Ладно, дорогой, — сказал он, решительно придвигая к себе папку с рассказом. — Я сам прочту. Спасибо, Коля-джан, ты мне очень помог.
— А зачем это вам, Рубен Ашотович? — поинтересовался Ярцев, расслабленным движением поднимаясь из кресла и давя в пепельнице окурок.
Акопян с удовлетворением проследил за этой процедурой и пожал широкими плечами.
— Точно не знаю, дорогой. Один человек просил. Не очень большой человек, но кто знает — может, и он когда-нибудь пригодится. Очень ему надо, понимаешь? Ему очень надо, нам с тобой не очень трудно — почему не помочь?
Ярцев задумчиво подвигал нижней челюстью — похоже, он не очень-то верил в альтруизм. Впрочем, Рубен Ашотович тоже не верил в альтруизм, считая его глупой выдумкой. Он сказал Ярцеву правду: в данном случае услуга, оказанная редактору какой-то там желтоватой газетенки, ничего ему не стоила, а преисполненный благодарности редактор впоследствии мог на что-нибудь сгодиться. Ну а если даже и не сгодится, все равно благодарность, которую к тебе испытывают, лучше обиды, разве нет? При чем же здесь какой-то альтруизм?
Когда Ярцев ушел, Рубен Ашотович встал из-за стола, отдернул жалюзи и приоткрыл окно, чтобы выпустить дым. Затем вернулся в кресло, вынул из пластиковой папки тощую стопку распечатанных на архаичном матричном принтере листков, уселся поудобнее и приступил к чтению: прежде чем звонить газетчику, он должен убедиться, что в руках у него именно тот материал, в котором нуждался журналист. Кроме того, Рубен Ашотович очень надеялся понять, зачем редактору «Московского полудня» понадобилась эта писанина, не представлявшая, по словам Ярцева, никакой ценности.
Первые три или четыре страницы, на которых излишне многословно и подробно описывалась ссора между влюбленными, Акопян пробежал глазами наискосок. Взгляд его привычно выхватывал из текста затертые штампы, о которых говорил Ярцев, — всякие там костры закатов, тронутые сединой виски, играющие на скулах желваки и прочую муть, которой полным-полно в личном архиве любого графомана. Да, Коля-джан не ошибся: рассказик и впрямь так себе — не первого и даже не второго сорта. Но при этом Рубен Ашотович чувствовал, что повествование помимо воли затягивает его, приковывает рассеянно скользящий взгляд к строчкам, а внутри рождается и начинает исподволь нарастать какое-то странное напряжение. Поймав себя на этом почти детском желании поскорее узнать, что будет дальше, Рубен Ашотович усмехнулся, удивленно покрутил головой, вынул из ящика стола сигарету и задумчиво закурил, что позволял себе делать очень редко — не чаще двух раз в день, да и то не всегда. Густой голубоватый дымок путался в его черных усах, разбивался вдребезги о бешено вращающиеся лопасти вентилятора и, невидимый, уплывал в открытое окно.
Рубен Ашотович читал.
Рубен Ашотович читал больше часа, выкурив за это время целых четыре сигареты. Закончив, он некоторое время сидел молча, хмуря густые черные брови и озадаченно шевеля усами, а потом негромко, но очень энергично выругался сквозь зубы — на этот раз по-русски, что бывало с ним только в исключительных случаях, когда слов родного языка попросту не хватало для выражения обуревавших его отрицательных эмоций.
Ругань, вопреки обыкновению, нисколько не помогла. Продолжая хмуриться, Рубен Ашотович снял с золоченых рычагов телефонного аппарата трубку, покопался в растрепанном ежедневнике, отыскивая нужную фамилию, и стал, поминутно сверяясь с записью, тыкать толстым пальцем в кнопки, набирая номер Дмитрия Светлова.
Светлов снова надавил на кнопку звонка, и за дверью квартиры опять раздалось заливистое щелканье электронного соловья, на время заглушившее безнадежные трели разрывавшегося в пустой квартире телефона. Соловей щелкал и булькал долго, никак не меньше минуты. Стоявший позади Светлова с мобильным телефоном под ухом Юрий Филатов слушал это щелканье и бульканье с болезненной гримасой. Когда соловей умолк, Филатов сердито прервал соединение, и доносившиеся из глубины квартиры телефонные звонки оборвались.
— Ненавижу эти новшества, — проворчал Филатов, имея в виду упрятанного в дверной звонок соловья Он засунул телефон в карман мешковатой матерчатой куртки и повел широкими плечами, разминая суставы. — Так бы и разнес все вдребезги… Ну-ка, господин главный редактор, отойди в сторонку.
— Это еще зачем? — удивился Светлов, делая тем не менее шаг в сторону.
— Когда говорят пушки, музы молчат, — туманно пояснил Филатов, поворачиваясь к двери боком. — Надоела мне эта бодяга, надо кончать поскорее.
Он сцепил руки в замок перед грудью и отвел их влево, выставив вперед правое плечо. Его поза говорила сама за себя. На какой-то миг Светлов замер, отказываясь верить собственным глазам, а потом вцепился в Юрия обеими руками. При этом пальцы правой сквозь ткань куртки нащупали на левом боку у Филатова что-то твердое, угловатое, явно металлическое и довольно увесистое.
— Ты что, рехнулся?! — зашипел Светлов, из последних сил сдерживая товарища, который был вдвое тяжелее и во много раз сильнее его. — Это что у тебя за пазухой — ствол?