Моралите: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава первая

Все это началось со смерти, и еще одна смерть вела нас. Первой была смерть человека по имени Брендан, и я видел самый ее миг. Я видел в жестокую стужу, как они сомкнулись в круг и нагнулись над ним, а затем попятились, чтобы открыть путь отлетающей душе. Казалось, что они сыграли его смерть для меня, и это было странно: они ведь не знали, что я слежу за ними, а я тогда не знал, что они были такое.

И странно, как то ли ангелы, то ли демоны привели меня к ним в то время, когда мое безумие ввергло меня в столь великую нужду. Не стану скрывать свои грехи, иначе чего стоит их отпущение? В тот самый день голод толкнул меня на блуд, а из-за блуда я потерял мой плащ.

Я ведь только бедный школяр со штанами, открытыми ветрам небесным, как говорят люди, и не могу ничем похвастать, кроме латыни, но я молод, хорошо сложен, хотя ростом коротковат, и женщины порой на меня заглядывались. Такое и приключилось незадолго перед тем, как я увидел смерть Брендана, хотя на этот раз, как я уже говорил, причиной был голод, а не похоть, а значит — грех менее великий; я надеялся, что она меня накормит, но она была слишком распалена, и ей не терпелось. Тут на беду муж вернулся раньше, чем его ждали, и мне пришлось спасаться через хлев, бросив в эту студеную декабрьскую погоду мой теплый плащ. Я опасался погони, переломанных костей, пусть и запрещено поднимать руку на человека, облеченного саном, и потому шел по краю опушки, а не по большаку. Если бы я держался большака, то прошел бы мимо, не заметив их.

Они были на поляне, там, где от большака ответвлялась уводящая в лес дорога. Они завернули туда свою повозку и, когда я вышел на них, как раз снимали с нее этого человека. Я скрытно следил из-за деревьев, боясь подойти ближе. Я принял их за разбойников. Одежда на них была странная, с бору по сосенке и словно бы с чужого плеча. Времена сейчас опасные, а духовным лицам носить оружие воспрещено, и при мне была только палка (палки, дубинки, дубины не имеют ни острия, ни лезвия, а потому, разумеется, под запрет не попадают).

Из моего укрытия я увидел, как они сняли его с повозки, а тощий полувзрослый волкодав, который был с ними, весело прыгал, будто играя, и высовывал белесый язык. Я увидел мужское лицо и смертный пот на нем. Они положили его на поляне. Они свернули туда, чтобы быть рядом с ним в его смерти; я понял это тогда же: кто позволит, чтобы товарищ испустил последний вздох в трясущейся повозке. Умирающих и только что умерших мы хотим видеть как можно ближе, чтобы они сполна испили млеко нашей скорби. Господа Нашего сняли с креста, дабы скорбеть над ним, на Кресте он был слишком далек.

Они сгрудились вокруг него, скорчились так близко, будто он был костром, согревавшим их в этот зимний день, шесть человек — четверо мужчин, мальчик и женщина. Одеты в обноски и противу всех установлений о том, как и кому надлежит одеваться: на одном зеленая шляпа с пером, какие носят только богатые, хотя прочее было нищенским, на другом — белый балахон до колен, из-под которого выглядывали ветхие чулки, еще один (мальчик) кутался в грубую шаль словно бы из конского волоса. Дубы позади них выглядели порыжелыми из-за необлетевшей пожухлой прошлогодней листвы; и на ней, и на мохнатой, точно шкура, шали мальчика лежал проблеск света.

Мужчина умирал без последнего причастия, и, возможно, еще оставалось время протянуть ему Крест, но я боялся подойти. Меа maxima culpa.[1]

Теперь я уже не мог его видеть, но через разделявшее нас пространство я слышал его хрипение и видел облачка пара изо ртов тех, кто склонялся над ним. Будто курился ладан, благовоние благочестия. Затем хрип затих, и я увидел, как они отпрянули, освобождая место для Смерти, что было вполне разумно, ибо Смерть на просторе менее свирепа, чем в стеснении. И все это вместе походило на ту сцену в моралите, когда осажденная душа наконец освобождается и улетает. Вот тут я увидел, что к шляпе мужчины с пером пришит знак служения, эмблема патрона.

И тут же меня отыскал пес. Изголодавшийся, с выпирающими ребрами, он, однако, не ластился и не выказывал боязни, а только глупое благодушие. Несколько раз он попытался пролезть в круг, заключавший умирающего, а когда его отогнали, принялся обнюхивать края поляны, добрался так до дерева, за которым скорчился я, и затявкал, не столько, казалось, угрожая, сколько здороваясь, что привело туда одного из мужчин — того, в зеленой шляпе, дюжего оборванца с черными волосами, завязанными на затылке, и глазами чернее ежевики. Увидев меня, он вытащил нож, и я тут же вскочил со всей поспешностью и развел раскрытые ладони в жесте священнослужителя, возносящего благодарение над дарами, чтобы он сразу понял, кто я такой.

— Поди сюда, покажи свое лицо.

Я поторопился исполнить это.

— Я шел по лесу, — сказал я. — И случайно набрел на вас. И не хотел тревожить вас в такую минуту.

Они посмотрели на меня, отведя взгляды от мертвеца, чьи глаза были широко раскрыты. Голубоватые, как яйца в гнезде дрозда. Он был лысым, с круглой головой, лицо жирное, будто маска из топленого сала, рот кривой, чуть приоткрывшийся. Пес воспользовался случаем и облизал ему лицо, а облизывая, открыл рот пошире. Мальчик пнул пса, тот взвизгнул, отбежал и помочился на дерево.

— Поп, — сказал мальчик. Плечи ему окутывала не шаль, а какое-то одеяние со свисающими штанинами. Теперь я разглядел, что он плачет: лицо у него было мокро от слез.

— Ты мог бы повернуть назад или пойти в обход, — сказал тот, со значком на шляпе. — А не подглядывать.

На значке была белая цапля со скрещенными алебардами. Я счел его вожаком, потому что он носил значок и говорил за всех них. Выглядел он на несколько лет старше меня, роста среднего, худой, но жилистый и быстрый. На нем была куртка из овчины, а под ней короткая туника, сильно обтрепанная у шеи. Из-под тонких чулок выпирали мышцы голеней и бедер.

— Ты даже опоздал исполнить свой долг, — продолжал он с презрением. — Брендан умер во грехе, пока ты прятался там.

Его узкое овальное лицо побелело от горя или от холода. Глаза были красивыми, серо-зелеными, под раскосыми бровями. Позднее я не мог понять, почему не углядел опасности в этом лице, лице фанатика, но в ту минуту страх парализовал мою пророческую душу. Я не храбр, а на них наткнулся в миг смерти. Я был чужаком и в какой-то мере оказался виноватым. В те страшные времена такого было достаточно, чтобы подвергнуться избиению, если не хуже. В людях живет страсть к насилию, и где собираются несколько человек, дух убийства витает поблизости.

— Я никакого зла не замышлял, — сказал я. — Я всего лишь бедный служитель Божий.

Говорить последнее никакой нужды не было, они и сами могли догадаться по моей тонзуре и одежде.

— Со мной никого нет, — добавил я.

— Поп идет пешком, поп прячется за деревьями, — сказал еще один, тот, в белом балахоне, и засмеялся, как зарыдал. — Проповедовал перед лесной нечистью. — По виду он был молод, лет двадцати, с волосами цвета льна, совсем нечесаными. Глаза у него были белесые, зыркающие, широко посаженные, и губы цвета крови. На его щеках тоже поблескивали слезы.

— Я никакого зла не замышлял, — сказал я снова.

— Убери нож, Стивен, — сказал вожак темноволосому. — Берешь ли ты молот против букашки?

Этот презрительный отзыв о моем статусе как священнослужителя и о моем достоинстве как человека больно ранил меня в моем беспомощном состоянии, но страх помешал мне ответить. Стивен ловко засунул нож за пояс и оскалил зубы. Мне показалось, что это он проделал, чтобы не выглядеть таким уж послушным. Тут я заметил, что на правой руке у него нет большого пальца.

Пегий одер приковылял к краю поляны и опустил голову, чтобы пощипать жидкую траву. Повозку укрывал промасленный холст, но с моего места я мог заглянуть в нее через деревянную загородку сзади. Там вперемешку были навалены всякие странные вещи: узлы ярких тканей, мантии и костюмы, вызолоченная корона, выпиленный и раскрашенный силуэт дерева, а еще свернутая в кольца змея и вилы Дьявола, и льняной парик, и приставная лесенка. А еще горшки и сковородки, и жаровня, и таган, и круглый медный поднос не меньше ярда в поперечнике.

Не требовались такие познания в Законе Оккама, какими обладаю я, чтобы найти самое краткое объяснение столь разнородному скарбу: они были странствующими комедиантами и тепла ради напялили на себя части костюмов.

Мой страх рассеялся, никто ведь комедиантов не боится, но я чувствовал, что положение остается трудным. Столкнувшись со смертью, я не мог просто взять и уйти. Я заговорил — обычная моя главная сила. Я обилен на слова, когда нахожу тему, а участие в диспутах в дни учения отточило мое красноречие и научило риторическим фигурам. Я объяснил им, что остановил меня здесь дух любознательности, и указал далее, что это вовсе не порок, как иногда полагают невежды, называя его любопытством, но, напротив, дух любознательности в упорядоченной душе порождается чувством сострадания, и в доказательство привел изречение Публия Теренция Афера[2]: «Humani nil a me alienum»[3].

Бывают мгновения, когда мы слепы к несочетаемости вещей. Я стоял среди них и сыпал словами, а мертвец лежал перед нами, уставившись в небо, все больше темнеющее угрозой снега. Я бы продолжал и дальше, увлеченный своей темой, если бы меня не перебило фырканье, которое издал Стивен, и мальчик захлопал в ладоши. Меня обидело такое неуважение, но я потом вспомнил, как, наверное, выгляжу в моей ветхой сутане и с теменем в вихрах. Я странствовал с начала мая, и волосы отросли. Я попробовал восстановить тонзуру с помощью бритвы из моего мешка, но ничего хорошего не получилось, мне же пришлось орудовать на ощупь.

[1] Моя великая вина (лат) — католическая формула покаяния. — Здесь и далее примеч. пер.

[2] Римский комедиограф (195–159 до н. э.).

[3] «Ничто человеческое мне не чуждо» (лат.).