Волкодлаки Сталина. Операция «Вервольф»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, это и без тебя известно. Ты давай приметы, повадки. Говорю же, никто ничего о нем сказать не может. Друзья Мансурова, тренера его, понятия не имеют, откуда он этого хрена выкопал, да еще кучу бабок своих на него поставил.

— Я его не разглядывал, — продолжил в той же манере Палач. — Особые приметы там, и все такое. Моя, знаешь, задача их у него на роже побольше оставить, а не старые отметины изучать. Ну, смуглый он такой, на цыгана смахивает.

— Давай, давай, вспоминаешь ведь… — понадеялся на удачу Казаков.

— Слушай, майор, а что у вас у всех в кабинетах Дзержинский висит? — ни с того ни с сего вдруг спросил Палач.

— А ты что, против? — обиделся майор.

— Ну да, в общем. Если б Берия, я бы понял.

— Это ты типа наехал, что ли? — желваки чекиста зловеще забугрились.

— Он же солдат Революции был, а вы кто? — словно не замечая нарастающего раздражения оппонента, совершенно отмороженно продолжал Палач.

— Ну, положим, он создал систему государственной безопасности, — почему-то повелся майор.

— Революционного государства, заметь. И первое слово здесь главное, а второе чисто служебное. А Лаврентий Палыч, совсем наоборот как раз, и смастерил структуру, которой по барабану, какое государство, какие там у него цели, задачи, главное, чтобы мощное оно было. Улавливаешь? Так что, все вы его гнезда птенцы, Лаврентиева.

— Ты завязывай, Глебов, херню-то пороть, по делу давай, — пришел в себя майор. — Тебя глючит, что ли? О птенцах каких-то гонишь. Ты ваньку-то не валяй. А то ведь я тебе могу и другие вопросы для пробуждения интереса к сотрудничеству позадавать. К примеру, по поводу биографии твоей увлекательной. Кстати, о птичках. Как там наемников называют, дикие гуси?

— Ага, называют, — без всякого энтузиазма подтвердил Палач.

— Ну вот, начать можно с наемничества, — обрадовался майор. — А за ним целый букет художеств потянется. Ваш брат-отморозок у нас весь на картотеке. Если ты на свободе пока, так это ж не по недосмотру, а исключительно, понимаешь, в оперативных целях. А если ты, падла, этого не догоняешь, — чекист вдруг резко сменил тон с вкрадчивого на ревущий, — так на зоне тебе, сука, объяснят, что родину любить — это не по горам с автоматом бегать.

И уже вполне миролюбиво закончил:

— Короче, когда тебя компетентные органы спрашивают, отвечать надо по существу, а не пиздеть на отвлеченные темы.

Определить по безмятежному лицу Глебова, дошло до него что-нибудь или нет, майор не сумел и уже хотел было продолжить психическую атаку, как вдруг допрашиваемый подал голос. Снова, впрочем, вполне отстраненно, вроде из чистой вежливости, осведомился:

— А много он народа-то положил?

— Ты че, опять про Берию? — стукнул кулаком по столу чекист.

— Про какого Берию? — неподдельно удивился Палач. — Про Волка, само собой.

— На, фотки погляди, может, у тебя от них просветление в башке случится. А то смотрю я, чего-то колбасит тебя не по-детски.

Майор кинул Палачу пачку фотографий. Они прослеживали славный путь Волка к выходу из казино. Его устилали растерзанные тела. Понять, кем до того вечера было то или иное кровавое месиво, возможности не представлялось. Внимание Федора привлекла чья-то оторванная голова, валявшаяся под рекламным плакатом и своим окровавленным ртом словно бы вопрошавшая о смысле своего столь безжалостно оборванного бытия.

И Палач внезапно вспомнил происшествие, случившееся несколько лет назад в горах Чечении. Но майору он счел за лучшее об этом не сообщать.

— Слышь, Палач, что за непонятка такая: как их волки могли порвать, если на каждом оружия до едрени фени. А тут и гильз стреляных нет, и не спали они, жрать собирались — зола еще теплая.

— Мать твою, а как мы по этим кускам поймем, есть среди них Мусаев или нет. Месяц пасли и теперь чего?

На самом деле Федор Глебов шел по следу Руслана Мусаева уже второй год. Просто в последнее время он буквально дышал ему в затылок. Они давно стали кровниками. Палач начал безжалостное преследование одного из самых лютых полевых командиров после того, как тот лично зверски замучил угодившего ему в руки Федорова побратима. Ответ Глебова был страшен. Он, надо отметить, никогда не соблюдал глубоко гуманного принципа — око за око. Так вышло и на этот раз.

Его отряд ворвался в родной мусаевский аул зловещей предрассветной порой. В заложники были взяты все тамошние старики. На центральной площади Глебов объявил, что если в течение 24 часов главарь боевиков не явится, чтобы принять его вызов на поединок, то все они будут расстреляны. Федор был глубоко убежден в правомерности своего решения. Тейповая система, на его взгляд, предполагала безусловную коллективную ответственность. Однако уже через пару часов он получил информацию от прикормленного фээсбэшника, что к селу движется отряд чеченской милиции. Он, похоже, намерен был освободить пленников. Федор понял — здесь что-то нечисто. Мусаев не иначе решил схитрить и выручить своих близких чужими руками. Этого Федор допустить не мог. «Молитесь, отцы», — сказал он величавым седобородым старцам. Отвесил им земной поклон и дал очередь. Так и родилось его погоняло.

В Чечне Палач воевал по контракту. До этого видели его и в других горячих точках, ближних и дальних. Посещал он их не из идейных соображений и не от особой кровожадности, а по той же самой причине, что и на ринг выходил. Он всерьез опасался (и это было единственное, чего он реально боялся), что от скуки может впасть в коматозное состояние. Однажды, давно уже, с ним как-то начало происходить нечто подобное. Несмотря на то, что и с лавэ тогда был у него полный порядок, и с сексуальной удовлетворенностью никакого жизненного подъема он не ощущал, вследствие черной меланхолии то и дело засыпал в самых неподходящих местах.

Просто Палач был из той редкой породы существ, что в нормальном для большинства человекоособей спокойно-размеренном режиме функционировать не может. Он буквально начинал вымирать, приходя в состояние полной негодности. Можно сказать, ни на что у него не стояло. Ощущения, что вообще живешь, а не тащишься по задворкам какого-то мутного, к тому же чужого сна, не было. И без того однообразно унылая, среднеполосная природа казалась нарисованной на какой-то грубой холстине, а окружающие персонажи терзали душу своей плоской бессмысленностью.

В первый раз его вылечила Босния. Потом Федор периодически проходил терапию в чеченских горах. Вот тут была жизнь, были реальность, яркие краски и неожиданные ландшафты. За все за это приходилось, конечно, платить кровью. Своей — чужой, он не всегда ощущал разницу.

Обследовав полянку, где, казалось, еще час назад мирно отдыхали бандиты, бойцы не сумели обнаружить ни одного мало-мальски целого тела. Их рвали с таким остервенением и яростью, что Валера, опытный охотник, сибиряк, стал высказывать серьезные сомнения, что это волки порезвились. Ни с чем похожим ему, бывалому таежнику, сталкиваться не приходилось.