Это были первые слова, обращенные к нему девочкой:
«Мы уже почти пришли!»
Она сунула ключ в замок и дважды с хрустом повернула.
Его встретили с преувеличенным восторгом.
«А вот и наш оригинал!» — завопил Тропинин, брызгая бутафорской слюной и вращая вставными глазами.
Агапов, сгрудившийся в кресле у окна, захлопал в ладоши.
Успенский, приложив руку к груди, перегнулся в ироничном поклоне. Он был в плаще, в широкополой шляпе.
«А где же гипнотизер?» — спросил Хромов.
«Резитонпиг? — презрительно фыркнул Тропинин. — Эта свинья всюду, в каждом из нас. Оглянись вокруг, посмотри в себя… Видишь?»
«Нет», — признался Хромов, к явному разочарованию того, кто так умело и с таким удовольствием выдавал себя за Тропинина.
«Сочувствую», — сказал он.
«Что с Розой?» — спросил Хромов.
«Спит», — ответил Тропинин.
Ему была неприятна торопливость Хромова. Он любил все делать медленно, вдумчиво, по порядку, оставляя самое интересное напоследок.
Отбросив сброд, Хромов вошел в спальню.
Там, где раньше стояла кровать, сейчас он увидел большую эмалированную ванну с нависшими над краем блестящими медными причиндалами. Роза держала в руке стекающую пеной растрепанную мочалку.
«У меня для тебя кое-что есть», — сказала она.
«Есть?» — удивился Хромов.
«Есть».
Она протянула ему руку. Хромов увидел на ладони маленькую катушку с красными нитками (мелькнуло: почему «нитками»? нитка — одна, откуда это множественное число, разве не одно длинное, намотанное, наметанное…)
«Что это?» — испуганно спросил Хромов.
«Книга, твоя книга. Наметанная».
Хромов взял книгу в руки, повертел, понюхал. Ему достаточно было пробежать глазами несколько строк, чтобы убедиться, что — да, это та самая книга, которую он обдумывал и собирался написать. Вся целиком. Ни прибавить, ни убавить.
«И что прикажешь с ней делать?»
«Откуда я знаю. Это твоя книга, не моя. Делай с ней, что хочешь».
Она раскинула гладко бритые ноги на края ванны, опускаясь в искристую пену.
«Но ты — не Рая!» — взмолился Хромов.
«А кто я по-твоему? Перевернутая карта? Изнанка? Дыра?»
Он посмотрел и засомневался. И в самом деле, она или не она? Раздвоение безличности. Чет и нечет.
Хромов почувствовал, что сон (а что это был сон, он уже давно догадался, только не хотел себе признаться) начал стираться, уходить. Глядя на торчащие из мыльной пены ноги с накрашенными ногтями, он с ужасом понял, что, когда проснется, сон исчезнет полностью, ничего не останется в памяти, кроме этих лиловых ногтей. Он забудет навсегда все, что с ним произошло, ничего уже не будет, ничего не останется: ногти, ногти, ногти… Память еще отчаянно пыталась схватить медный кран, лужи на полу, трюмо, черный провод, еще пыталась удержать гаснущие, сбившиеся в волокнистую кудель образы, но никакие усилия уже не могли помочь, сон отступал, скрадывая жизнь, любовь… Книга, все что у меня есть, и та уже написана!