Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава двенадцатая

Американцы узнавали о пусках первыми

Раз уж я заговорил о своей службе на Камчатке, то расскажу о ней подробнее. Году в 1969-м командующий ракетных войск Николай Иванович Крылов спросил меня: «Не надоело тебе сидеть в Смоленске? У меня полк на Камчатке без командира. Подумай». Придя в этот день домой, я рассказал жене о предложении, моя Нина Алексеевна сразу загорелась:

— Поехали.

— А дети?

— Парни уже взрослые, все с ними будет нормально.

И улетели мы на Камчатку. Там я получил в свое подчинение авиационный полк особого назначения, выполнявший секретные задания по уточнению мест падения головных частей ракет, направляемых в этот район из различных точек суши и моря.

На полигоне Кура прошли последние четыре года моей службы. Оттуда я и уволился в запас по возрасту. Полк у меня был очень хитрый. Одна эскадрилья имела самолеты «Ли-2», другая самолеты «Ан-2», третья эскадрилья — три типа вертолетов «Ми-4», «Ми-8» и тяжелый «Ми-6», который несколько тонн поднимал. И я, как командир, был обязан уметь летать на всей технике моего полка.

Мы очень важные пуски ракет отслеживали. Часто конструкторы совершенствовали свои изделия, порою боевые части проводят плановые пуски. А иногда из самых неожиданных точек Мирового океана какая-нибудь подводная лодка выпускала на наш полигон свою ракету с учебной головной частью. Во всех этих случаях, как правило, в головной части ракеты вместо заряда были приборы, которые отслеживали характеристики ее полета. Конструкторам же надо было не теоретически догадываться, а посмотреть, каким образом какая ракета ведет себя в полете.

Нам все эти пуски надо было обеспечить: найти место падения, произвести геодезическую привязку головной части, после чего ее или уничтожить, или выкопать, вымыть, упаковать и доставить в Елизово, где нас с нетерпением ждал самолет «Ан-12» из какого-нибудь конструкторского бюро. Из Елизова ракету уже доставляли или в Москву к Королеву, или на Украину к Янгелю, или еще куда-нибудь в зависимости оттого, чья ракета.

Работали мы, если требовалось, и в выходные, и в праздничные дни. Мне самому приходилось решать, какие средства задействовать для выполнения задачи. Поиски легче всего было осуществлять на «Ан-2», у него скорость меньше, маневренность отличная, он на малой высоте может ходить кругами. Там ведь как было: наши измерительные пункты дают засечку, поймают ракету, доведут до какого-то угла на горизонте, а нам выдают район один-два квадратных километра, куда она упала.

Что интересно, ракеты по закону подлости не падали на ровное место. Чего бы им не упасть на гладкую тундру, где получилась бы хорошая воронка, я бы ее за пять километров увидел, и искать не надо было бы? Но почему-то они всегда падали или в какую-то лощину, или в изгиб реки, или в болото. Из-за этого нам приходилось ставить в расчет не один самолет, а по крайней мере три. Один полтора-два часа походит, его меняет следующий. Тот поищет, его меняет третий. Первый за это время заправится и приходит искать опять. И так продолжалось до упора, пока не найдем. А дальше поисковый самолет должен был навести на место падения ракеты вертолет, который после сигнала «нашел!» тут же вылетал с саперами и геодезистами.

Они должны были решить две задачи. Геодезисты — замерить точное место падения и осуществить геодезическую привязку. А саперы, в зависимости от задания, либо взорвать останки ракеты, либо достать головную часть. А она-то при ударе уходила в землю. И уходила не на один метр, а бывало, что и на пять, и даже на семь. Саперам надо было не просто раскопать, но, если ракета развалилась, так еще собрать все осколки и, упаковав в ящики, подготовить их к перебазированию. Целую головную часть просто заворачивали в брезент и обматывали тросом. А решать, как поступать дальше, было уже моим делом. Если боеголовка весила 100–200 килограммов, то ее можно было засунуть прямо в фюзеляж «Ми-4», а если больше, но до 300 килограммов, то головную часть ракеты приходилось брать на внешнюю подвеску, что удобнее всего на «Ми-8». А уж если груз оказывался несколько тонн весом, мы задействовали «Ми-6», других вариантов не оставалось. У меня в полку было два «Ми-6». Этот вертолет прекрасно брал на внешнюю подвеску тяжелые грузы. На нашем аэродроме мы головные части ракет обмывали от грязи, от глины, приводили в порядок и отправляли дальше в Елизово на том же вертолете. На этом наша работа заканчивалась.

Однажды произошел довольно интересный случай. С Тюро-Тама (Байконура) на Куру пошла новая секретная ракета. Почти на всем протяжении полета и в Братске, и в Якутске ее вели, как положено. А над Охотским морем она чего-то зачудила и раньше времени верст на триста-четыреста вдруг начала снижаться. В результате где-то она ухнула. Ученые высчитали, что не в воду, а на землю. И мы начали искать. Искали месяц, два, полгода. При этом нам все время интерес подогревали: обещали экипажу, который найдет, внесрочный отпуск в лучший санаторий Крыма, по нескольку тысяч премии на каждого и т. д. У меня экипажи день и ночь летали, но результата не было.

Прошло чуть больше года. Корякский автономный округ праздновал двадцатипятилетие со дня своего образования. Для них это было грандиозное событие. Они организовали большой праздник в Палане, столице округа. Пригласили всех, кого могли: секретарей обкомов, райкомов, местных знаменитостей, вулканологов и, естественно, меня, как командира единственного полка в центре Камчатки.

По пути в Палану мне надо было отвезти почту на измерительные пункты, да и какой там окажется аэродром, я не знал, поэтому полетел не на «Ан-2», а на «Ми-4». И вот, иду я над побережьем Охотского моря, оно блестит вдали, но в зоне видимости. И вдруг мне летчик говорит: «Смотри, командир, какое стадо!» Я посмотрел вправо, и, правда, под нами было громадное стадо оленей. Стало интересно: дикие они или домашние? А летчик, угадывая мои мысли, тут же указал: «Вон, около речки чумы стоят». Сделал он круг, я разглядел три чума. Возле них горел костер, бегали дети. Я решил приземлиться. Долго ли на вертолете! Мы сразу сели метрах в двухстах от чумов, чтобы не снести их воздушной струей.

Ребятишки, конечно, в восторге, с криками подбежали к нам. Мы к чумам подошли. И был у меня в экипаже кто-то, кто впервые чумы увидел. Одна из тамошних женщин немного говорила по-русски, я спросил у нее: «Можно ли ему посмотреть, как вы живете?» Она обрадовалась: «Ой, ой, моя покажет, пойдем!»

А чум как устроен. Чтобы попасть туда, надо проползти на коленках через низкий коридор длиной четыре-пять метров. Он делается, чтобы не напустить холода внутрь. А дальше ты отодвигаешь занавес и попадаешь в теплое помещение. Однако парень из моего экипажа через минуту вылетел из чума с выпученными глазами, пожаловался мне: «Господи, вонища! Как они там живут?»

А внутри чума ведь как: посредине костер горит на камнях или на глине. Дров в тундре не найдешь, и они топят жиром. На Чукотке китовым, возле Охотского моря или нерпячьим, или моржовым, или медвежьим, а в крайнем случае, если ничего больше нет, — оленьим. Фитиль тлеет в жиру, освещает чум и заодно обогревает. Конечно, запах от этого не из приятных. Я посмеялся. Собираюсь улетать и вдруг смотрю на трубку у хозяйки чума. А у них же такая привычка, все курят отчаянно. А когда женщина начинает говорить даже с соседкой, а тем более с чужим, то трубку вытаскивает, смотрит по сторонам, и первому же своему пацану или девчонке любого возраста, который ей попадется, всовывает ее в рот, чтобы не гасла. Кончила говорить, трубку изо рта у ребенка выдернула и опять курит.

И вот, увидел я ту трубку, у меня глаза полезли на лоб: трубочка сама глиняная, а мундштук дюралевый. Я сразу сообразил, откуда это может быть, ведь ближайшее поселение находилось через триста километров, кругом тундра. Спросил у хозяйки чума: «Где взяла?» Она указала мне рукой на речку, которая рядом с чумами делала резкий изгиб за несколько километров до того, как влиться в Охотское море. Видимо, решила женщина, что мне тоже нужен мундштук, поэтому добавила: «Там много, всем хватит, иди бери и себе!»

Мы всем экипажем рванули туда. Видим, речка всего пять метров шириной, но быстрая. Один берег высокий, другой пологий, как всегда, если у речки резкий изгиб. Пологий берег глинистый, его подмывает постоянно, ничего в воде не видно. Однако я отошел, заглянул с боку и вижу — мать честная! — торчит задняя часть нашей ракеты, которую мы больше года искали. Вот она где! И как найти ее было, если увидеть что-то удавалось, только глядя в излучину с низкого берега?

Ракета эта в землю ударилась, под водой железки во все стороны. Местные и стали их приспосабливать на разные нужды. Мы обрадовались, что нашли, взяли у них какую-то железку, чтобы подтвердить нашу находку, и полетели в Палану праздновать.

Праздновали мы два дня. За время торжеств мне предложили самое почетное угощение. Эх, лучше бы меня столь почетным гостем не посчитали! Как было дело. Пошли мы в караль, большой загон, в котором содержалось несколько сотен оленей. Там перед нами вышел чукча, взял лассо в палец толщиной, сделанное из нерпячьих шкур, размотал его, прошел вдоль стада, выбрал, кого взять, резко бросил петлю на рога и начал подтягивать к себе оленя, которого заарканил. В центре караля этому оленю мгновенно перерезали горло, и тут же под горло подставили чашу. В нее потекла дымящаяся кровь. И вдруг мне эту чашу протянули, едва она заполнилась: «На, командир! Пей!» Я не просто обалдел, а вообще в ужас пришел, но при этом не знал, как отказаться, чтобы не обидеть. Для меня же только что оленя убили, я уважить их был должен, а меня тошнило, когда я на эту чашу с кровью смотрел. Местные стали смеяться: «Пей, пей! Отличная кровь!» Я пришел в растерянность. Хорошо, что среди почетных гостей попался кто-то из местных, он сказал мне: «Ну что, ты не будешь? Давай сюда!» — и начал с удовольствием пить из чаши.

Мне сказали: «Эх ты, такую шикарную вещь предложили, а ты отказываешься!» Однако на этом мои испытания не окончились. Убитого оленя тут же освежевали и вырезали сердце. Местный на моих глазах взял нож (не знаю, как они их точат, но лезвия у них острее бритвы), разрезал сердце на тоненькие пластики и протянул один из них мне: «Ладно, кровь ты не пил, а сердце должен съесть!»

Я кусок взял и сдуру еще спросил: «А посолить нельзя?» Они вытаращили глаза, у них это без соли естся. Спросили возмущенно: «Ты что, не можешь и сердце съесть?» Я проглотил кусок кое-как, чтобы их окончательно не обижать. Но никакого удовольствия при этом, конечно, не получил.

К слову, в дальнейшем довелось мне попробовать не свежее, а мороженое сердце. Совсем другое дело. Но это та же струганина, да еще в маканине. А маканину делают как: мелко режут лук, добавляют уксус, перец, все это дело перемешивают. А уже потом берут замерзшее в камень мясо, рыбу или сердце и стругают, чтобы именно стружка была. Эту стружку макают туда, и можно есть. Я, правда, жевать такое не мог, целиком глотал, но все равно вкусно было. Сердце или оленина еще не совсем, а вот рыбная струганина из нерки, из кеты или из чавычи очень хороша.

Однако все это экзотика. Вернулся я из Паланы и сразу дал телеграмму в Москву о найденной головной части ракеты. Подготовил сразу саперов, чтобы вытащить по первой команде, однако из Москвы пришел приказ: ничего не доставать, а уничтожить на месте. Дело в том, что за прошедший год у них было еще два или три пуска таких ракет. И необходимости в нашей информации теперь у конструкторов не было. Увы, дорога ложка к обеду! Я расстроился немного, но сразу отправил саперов, и они быстро взорвали то, что осталось от той ракеты.

А вот за что обидно до сих пор, так это что американцы знали обо всех наших пусках. Расскажу об этом с самого начала. Далеко на севере Камчатки, на побережье Тихого океана, находится небольшой поселок Ука, рядом с ним металлическая взлетно-посадочная полоса длиной 1800 метров, и там же располагался наш 12-й измерительный пункт. Совершая плановый облет таких пунктов, я как-то с почтой и с представителем военторга с продуктами и товарами для местного магазина произвел посадку в Уке.

Пока производили товарообмен, я пошел посмотреть на красоты океана. В тот день он был поистине тихий, огромный, синий, волн не было, только легкая рябь, а на горизонте стоял громадный корабль с какими-то большущими шарообразными агрегатами на носу и корме. Я потаращился на него, но не придал особого значения. Подобрал пару красивых ракушек и морскую звезду, да и пошел обратно на измерительный пункт. Когда я вернулся, диспетчер вдруг меня спросил: «Ну что, товарищ полковник, сегодня вечером или ночью опять пуск будет?» Я уставился на него и с изумлением спросил: «Ты это откуда взял?» Мое изумление было искренним, ведь никаких шифровок в этот день я не получал, да и если бы получал, не мог знать диспетчер такие секретные сведения. Однако он мне пояснил: «Мы уже давно привыкли. Если приходит к нам американец и становится на рейде в нейтральных водах, значит, в ближайшее время будет пуск какой-нибудь ракеты. Это уже много раз проверено, и ни разу не было ошибки».

Мне не верилось. Но когда через несколько часов я вернулся в Ключи, то меня уже ждала шифрованная телеграмма. В ней говорилось, что в ночь будет пущена новая экспериментальная ракета с полигона Байконур. И так повторялось много раз: перед очередным пуском американский корабль появлялся в нейтральных водах километрах в пятнадцати от берега. Значит, их разведчики были у нас где-то в самых верхах: в штабах, в министерствах. Как иначе они могли знать о каждом пуске на сутки-полсуток раньше, чем к нам приходила шифровка?

В дальнейшем, если долго не было пусков, мы даже запрашивали начальника 12-го пункта: «Как там у вас на рейде, не появился еще американец с космическими антеннами?» А он стабильно появлялся, делал необходимые ему измерения и сразу уходил до новых стрельб.