Полковник Касаткин: «Мы бомбили Берлин и пугали Нью-Йорк!». 147 боевых вылетов в тыл врага: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Над целью вроде все были, бомбило много. Они, наверное, на другие аэродромы полетели, нам же дали команду из-за такой облачности…

Не успел я договорить, как вдруг раздался шум авиационного мотора. Кто-то еще подлетал к аэродрому. Прожектористы тут же разрезали темноту пронзительным светом. Верхняя кромка облаков находилась на высоте всего 200–250 метров, а солдаты подняли прожектора вертикально вверх, соответственно, даже в облаках можно было увидеть проблески в форме кругов, что должно было хоть как-то помочь летчику сориентироваться. Впрочем, для этого командир приземлявшегося самолета должен был как свои пять пальцев знать расположение Африканды и окружавших ее сопок. Он выпустил шасси и, чтобы снизиться, начал кружиться над аэродромом по спирали. Мы обомлели все, думаем: «Господи, с ума он сошел! При такой-то облачности! Воткнется сейчас!»

— Кто же это может быть? — спросил инженер полка.

— Кто, кто — Андрюшка Штанько! — догадался я. — Кроме Штанько ни один так не полез бы на рожон!

— Да, и кроме тебя еще! — ответили мне.

— Нет уж, — говорю, — я низом пришел, по земле, у меня все по науке было.

Наконец, из облаков с громадным креном вывалился «Ил-4», он вывернулся боком, однако благополучно сел. И действительно, оказалось, что управлял им именно Андрей. Скажу пару слов о нем: хороший был летчик, до войны учился в аэроклубе, а с началом Великой Отечественной его призвали в школу механиков. Окончив ее, Штанько еще в 1941-м пришел в наш полк, был замечательным техником. Однако ему хотелось летать, и, узнав, что не хватает летчиков, Андрей подал рапорт с просьбой разрешить ему освоить тяжелый бомбардировщик прямо в полку. Ему разрешили, и он прекрасно справился.

Что дальше получилось? Вместо тридцати экипажей только наши два направились в столовую. Ой, что там творилось! На сто двадцать человек летного состава накрыты столы, на каждом по четыре стакана водки, закуска, а вдруг приходят только восемь. Как это можно было понять? Только увидели нас, официантки сразу все заголосили, заплакали.

— Успокойтесь, разве вы не видите, что все закрыто туманом, — попробовал образумить их я. — Остальные экипажи на другие аэродромы пошли, все с ними в порядке…

И постепенно наши девочки перестали реветь, утихли. Мы поужинали, глядя на туман. У нас ведь столовая и весь городок располагались на сопке, так что туман был на одном уровне с нами. Зато казавшийся невероятно пустым аэродром был виден под туманом, как на ладони. Знаете, на миг возникло чувство, что, может быть, мы действительно одни вернулись с задания…

Но к вечеру следующего дня весь полк постепенно собрался. Они ведь кто где приземлялись. Сашка Леонтьев вообще сел в Архангельске. Другого выхода у него не осталось: куда ни сунется — облачность. Радист запросил: «Кто открыт?» Ему ответили: «Архангельск». Сашка был вынужден пойти туда, и там просидел, пока не улучшились погодные условия.

С улучшением погоды наши разведчики выслали самолет «A-20G» («Бостон»), чтобы он сфотографировал Киркенес и проверил, на самом ли деле мы так хорошо отбомбились, как говорим. Потом нам привезли картинку, где линией проходил уровень моря, а под углом стоял транспорт. Нос корабля был задран кверху примерно на 45 градусов, а корма, развороченная бомбой, оказалась под водой. Хотя, по сути, судно осталось цело, в нем задраили люки, и в таком положении оно стояло. Очень оригинально! Это была наша работа. Но главное, что, несмотря на туман, все в нашем полку вернулись с задания здоровыми и живыми.

Глава тринадцатая

На партизанской земле

В освобождении Прибалтики от немцев наш полк также принял посильное участие. Когда советские сухопутные войска двинулись в наступление от Ленинграда, то в определенный момент перед ними встала очень трудная задача — перейти через реку, которая соединяла Чудское озеро с Финским заливом. По ней фактически и шла граница между Эстонией и нашей страной. Немцы в том районе окопались очень хорошо, и нас отправили их бомбить. Сопротивление при этом было страшное. Фашисты понимали: если они упустят линию фронта, то дальше пойдет наступление, а там у них были все ресурсы для его задержки. Однако нам помогало то, что мы прекрасно знали территорию и понимали, что немецкие воинские части спешно перелетают на аэродромы в Гдове и в Острове. Соответственно, вылетали мы, уже готовясь к худшему. Скажем, когда нужно было отбомбиться по Острову, нас предупредили, что аэродром не только очень сильно защищен, но оборонять его прилетают также истребители со стороны Эстонии, то есть из Тарту и со всяких полевых аэродромов, которых там в изобилии.

К истребителям мы были готовы. А вот то, что артиллерия с такой силой нас встретила, оказалось полной неожиданностью. И, знаете, в который раз спас переменный профиль бомбометания, когда мы постоянно снижались с задросселированными двигателями. В результате наши экипажи вернулись домой практически невредимыми.

В апреле 1944-го 30-й гвардейский полк перелетел в центр России и с ходу включился в боевую работу 8-го Смоленского авиакорпуса: готовилась знаменитая операция «Багратион» по освобождению Белоруссии. Мы вернулись на базовый аэродром Мигалово и снова занялись отсечением резервов, уничтожением эшелонов, аэродромов и железнодорожных узлов. Среди наших целей были железнодорожные узлы Резекне, Двинск, Полоцк, Минск, Выборг и Тильзит; аэродромы Балбасово и Идрица; скопления войск и техники противника в районах Глыбочки и Мосар-Киселево, Полоцка, Лепеля, Березина и восточнее озера Палик.

Действовали мы там в интересах 3-го Белорусского фронта. В результате бомбардировок довольно скоро удалось разрушить оборонительные сооружения фашистов и подавить их огневую систему. Мы работали по ночам, а с рассветом наши удары наращивались огнем артиллерии и действиями летчиков фронтовой авиации. Уже к лету три белорусских фронта перешли в стремительное наступление. Немцы отчаянно сопротивлялись, по железным дорогам из Германии и с других участков фронта непрерывно поступали подкрепления и тяжелая техника. На отсечение и уничтожение этих резервов и переключили нашу авиадивизию.

Разгрузка эшелонов на крупных железнодорожных узлах стала для немцев очень опасна, мы постоянно держали их под контролем. Как только партизаны или аэрофоторазведка докладывали о большом скоплении поездов, следовал мощный налет, после которого узел на несколько дней выходил из строя. Тогда немцы, так же как и на Смоленщине, стали производить разгрузку ночью и на мелких промежуточных станциях. Белорусские партизаны ответили «рельсовой войной», а нашей авиации пришлось действовать уже не полками и дивизиями, а эскадрильями и даже звеньями. Но зато мы одновременно бомбили десяток мелких станций, нарушая всю систему снабжения немецких войск.

Именно в тот период нам довелось помогать белорусским партизанам. Они даже наводили нас, чтобы мы могли бомбить фашистские карательные отряды. Делалось это так. Партизаны свое место нахождения обозначали большими кострами, которые были хорошо видны с воздуха. И из нескольких костров поблизости складывали стрелу, которая показывала направление расположения немцев. Как правило, от огненной стрелы до фрицев был ровно километр, а если какое-то другое расстояние, то об этом нам сообщалось заранее на КП или по рации.

Во второй половине июня 1944 года пришлось нам выручать белорусских партизан из большой беды. Две немецкие карательные дивизии были брошены на то, чтобы расправиться с крупными партизанскими соединениями, действовавшими под Минском. Видимо, сильно уж они немцам насолили, и партизан окружили, стали зажимать в кольцо. Когда на пути немецких карателей попадалась какая-то белорусская деревня, ее сжигали вместе с жителями. В результате от фрицев отступали также женщины и дети. Они тащили за собой пожитки и даже вели скот. Я хорошо представляю, как это было: плач изнеможденных женщин, ругань отчаявшихся мужчин, обреченное мычание коров, блеяние овец.

Отступать приходилось довольно быстро. Партизан вместе с населением было более двух тысяч человек. Немцы их прижали к самому озеру Палик, окружив плотным кольцом, километров пять-шесть в длину и с километр в ширину. Требовалось как-то спасать людей, и тогда перед нашей 48-й авиадивизией была поставлена задача: в ночь с 21 на 22 июня 1944 года нанести бомбовый удар по сосредоточению фашистских войск в районе деревни Волоки, то есть совсем рядом с озером.

Вылетели мы в три часа ночи. Было безоблачно, видимость оказалась отличная. К линии фронта подходили между Витебском и Оршей. У каждого из нас имелось примерно по двенадцать бомб: десять соток и две по двести пятьдесят килограммов. Когда мы подошли к озеру Палик, партизаны стали палить ракетами, которые у них были, в сторону немцев. Так, во-первых, они обозначили необходимую ширину прорыва, а во-вторых, дали понять, где свои, где чужие. Мы начали бомбить как раз с того места, куда падали ракеты. Нам нужно было сделать узкий проход, шириной около километра, по которому партизаны и те, кто с ними, могли бы вырваться из окружения. Для этого требовалось отбомбиться на всю глубину немецких порядков и при этом не зацепить партизан. Близко к ним мы только сотки сбрасывали, а двухсотпятидесятки уже на внешней стороне кольца немцев. На все про все у нас было пятнадцать минут. Причем, если кто не успел сбросить бомбы, тут же должен был уходить на запасную цель, чтобы не ударить по своим. Едва мы выполнили бомбометание, сразу партизаны двинулись по нашим воронкам выходить из окружения, за ними ринулись мирные жители, коровы, козы, лошади.

Уже потом, спустя много лет, в Орше я встретил в партизанском музее командира разведвзвода, который как раз пробивался от Палика по нашим воронкам (в одну воронку-то дважды не попадает). Он рассказал мне о том, что творилось тогда на земле, когда мы с неба сбрасывали бомбы. Первые партизаны побежали, а воронки еще дымились. Но медлить было нельзя. И мы им действительно очень здорово помогли. А немецкие каратели тогда получили свое: у фрицев были большие потери. Командир разведвзвода даже смеялся: «Вы так часто бомбы сбрасывали, что мы еле успевали с одной воронки в другую перескакивать!»

Как видите, наш полк сотрудничал с партизанами основательно. Немного раньше было несколько полетов, в которых я не участвовал, когда наши ребята летали на юг Белоруссии к Красному озеру (другое название — Червонное озеро), где действовали партизанские отряды Сабурова, Ковпака… Соответственно, после столь бурной деятельности именно под Минском у многих из летчиков набралось такое количество боевых вылетов, что их пора было представлять к наградам.

Тут забавная ситуация случилась. Помимо прочих к орденам представили экипаж Леши Провоторова из первой эскадрильи. О нем у нас такая присказка в полку была: «Леша Провоторов летает без моторов!» Дело в том, что Лешу однажды подбили над целью, мотор начал чихать, плеваться, а потом вообще встал. Леша его выключил и на одном двигателе пришел домой. Все окончилось нормально, он сел отлично. Но кто-то сочинил такую присказку, и с той поры пошло по полку…

Однако что получилось на этот раз. Штурман Леши Провоторова Побежимов как раз успел сделать более полусотни успешных боевых вылетов, и ему отправили наградную на орден Красного Знамени. Но в результате весь экипаж получил ордена, а штурман почему-то нет.

Мы летали дальше, у него набралось уже семьдесят боевых вылетов. В отделе кадров полка решили: «Мало ли что. Мы этому штурману, наверное, сразу много запросили. Давайте пошлем теперь наградную ему на орден Красной Звезды». И снова всем пришли ордена, а Побежимову — нет. Никто не понимал, почему так получилось. Всем обидно стало, что человека обделяют. И тут один кадровик предложил: «Слушайте, а он же еще помогал у Червонного озера. Давайте ему на медаль партизан Отечественной войны первой степени подадим!»

Была такая хорошая партизанская медаль. И Побежимову на нее тогда сразу же послали наградную. И вот, прошло совсем немного времени, всем в полку приходят очередные ордена, а Побежимову вдруг сразу три награды: и орден боевого Красного Знамени, и Красную Звезду, и медаль партизан Отечественной войны первой степени. Мы тогда очень радовались за него и смеялись: «Как ты будешь сразу три дырки вертеть?»

Вообще, чего греха таить, возникали такие ситуации. Может, в штабе работы много было, а может, и пренебрежение какое, кто его знает… Я сам первый орден получил чуть ли не на сотом вылете. Хотя обычно после первых 20–25 удачных вылетов, которые ты чем-то отметил, представляли к орденам. Причем мне уже посылали наградную на один орден, потом через достаточный промежуток времени на второй, а наград все не было. У нас в полку смеялись: «Леха, ты штабным бутылку не поставил!» Махнешь на такое рукой: «Да идите вы! Что я буду в штаб бегать, спрашивать, почему мне не дали?» Пожалуй, именно так и нужно было относиться, чтобы не портить себе нервы. Тем более что вскоре я получил оба ордена почти сразу, с интервалом в месяц. Беда, конечно, была еще и в том, что наградные листы часто писали люди, не очень разбирающиеся в том, что собой представляют боевые будни.

Такое вспоминается: сидим мы однажды с экипажем, отдыхаем, вдруг по мою душу раздается звонок из штаба, из отдела кадров. Говорят: