— Не знаю. Череп был сильно изуродован, и я…
— Договаривайте!
— И я… Мне было тяжело на это смотреть.
— И все же вы его собственноручно кремировали?
— Я обязана была это сделать.
— Вам кто-нибудь помогал?
— Энрико.
Я задумался. Тут была одна тонкость, которая давала повод для размышлений. Долорес, видимо сама того не замечая, называла Майзеля и Лоретти по имени, а Милна — по фамилии. Это не случайно. Очевидно, отношения между членами экспедиции были в достаточной мере сложны.
— Как вы думаете, почему застрелился Майзель?
Я намеренно немного отпустил поводья. Сделал вид, что верю, будто это самоубийство. Однако во взгляде Долорес снова мелькнул страх.
— Не знаю. Он вообще был какой-то странный, особенно последнее время. Я его держала на транквилизаторах.
— Он всегда был таким?
— Нет, вначале это не замечалось. Потом он стал жаловаться на бессонницу, ну а после взрыва…
— Он прибегал к снотворному?
— О, да!
Еще одна загадка. Если убийца — Долорес, то проще ей было его отравить. Ведь она — врач, и сама должна была определить причину смерти. Проще простого — вкатить смертельную дозу наркотика, а в заключении поставить диагноз: паралич сердца. Нет, тут что-то не то! И все же откуда у нее этот страх? Я вспомнил слова Лоретти о яде, который могут подсыпать в пищу. Они все тут чего-то боятся. Не зря же питаются только консервами. Остерегаются друг друга? Бывает и так, когда преступление совершено сообща.
Я решил провести разведку в другом направлении.
— Что вам известно о взрыве в шахте?
— Почти ничего. Эдуард сказал, что это от скопления газов.
— В это время кто-нибудь был на рабочей площадке?
— Мы все были на базе. Взрыв произошел во время обеда.
В каждом допросе есть критическая точка, после которой либо допрашиваемый, либо следователь теряют почву под ногами. Я чувствовал, что наступает решающий момент, и спросил напрямик:
— Взрыв в шахте мог быть результатом диверсии?
Кажется, я попал в цель. Теперь во взгляде Долорес было такое выражение, какое бывает у тонущего человека.
— Нет, нет! Это невозможно!
— Почему?
— Не знаю.
Мне показалось, будто что-то начинает проясняться, и я задал новый вопрос:
— У вас есть оружие?
— Есть… пистолет.