История Христианской Церкви I. Апостольское христианство (1–100 г. по Р.Х.): читать начало книги онлайн

Мы не знаем, как долго существовал феномен глоссолалии, описанный Павлом. Как и другие сверхъестественные дары эпохи апостолов, этот дар постепенно исчез. Он не упоминается ни в пастырских, ни в общих посланиях. В конце II века мы встречаем лишь несколько мимолетных упоминаний об этом явлении. Ириней Лионский («Против ересей», кн. V, гл. 6, § 1) упоминает о «многих братьях», которые, как он слышал в церкви, имели дар пророчества и говорения на «разных языках» (παντοδαπαΐς γλώσσαις), могли открывать сокровенные человеческие тайны (τά κρύφια των ανθρώπων) и разъяснять тайны Божьи (τά μυστήρια τού θεού). Трудно сказать, что именно имеет в виду Ириней, используя термин «разные», который больше нигде не встречается в его трудах, — иностранные языки или множество совершенно необычных языков, подобных тем, о которых писал Павел. Последнее более вероятно. Самому Иринею пришлось выучить язык галлов. Тертуллиан («Против Маркиона», V. 8, ср. «О душе», гл. 9) вскользь упоминает о том, что духовные дары, в том числе и дар языков, все еще проявляются среди монтанистов, к числу которых он принадлежал. Ко временам Златоуста говорение на языках прекратилось совсем. Во всяком случае, Златоуст объясняет неизученность этого дара отсутствием его проявлений. С тех самых пор глоссолалию стали понимать неверно — как чудесный и неизменный дар иностранных языков, данный для миссионерских нужд. Однако во всей истории миссионерской работы мы не найдем ни одного бесспорного примера использования дара языков в таких целях.

Аналогичные явления, только более частного характера и не чудесные по природе, внешне похожие на подлинный дар языков или только имитировавшие его, время от времени возникали в периоды особого религиозного энтузиазма: у камисардов и пророков из французских Севенн, в среде ранних квакеров и методистов, мормонов и шведских «читателей» («Liisare», 1841 — 1843), во время ирландского пробуждения 1859 г. и особенно в «Католической апостольской церкви» Э. Ирвинга с 1831 по 1833 г. и даже по сей день. См. статьи Ирвинга о «дарах Святого Духа, именуемых сверхъестественными» (Ed. Irving, Works, vol. V, p. 509, etc.); Mrs. Oliphant, Life of Irving, vol. II; Schaff, Hist. Ap. Ch., § 55, p. 198; Stanley, Com. on Corinth., p. 252, 4th ed.; статьи Пламптре в «Библейском словаре» Смита (Smith, Bible Diet., IV. 3311, американское издание). Последователи Ирвинга, высказавшие свои соображения по данному вопросу (Тирш, Бём и Росстойшер), четко разграничивали глоссолалию Пятидесятницы (говорение на иностранных языках) и коринфскую глоссолалию, которая проявлялась на молитвенных собраниях; свой собственный духовный опыт они отождествляли с последней. Несколько лет назад я стал свидетелем глоссолалии в нью–йоркском собрании последователей Ирвинга; речь была ломаной, спонтанной и непонятной, но слова состояли из необычных, поразительных, впечатляющих звуков, и говорящие не владели своим языком, который как будто подчиняла себе некая посторонняя сила. Один мой друг и коллега (д–р Бриггс) наблюдал этот феномен в 1879 г. в Лондоне, в центральной церкви последователей Ирвинга, и у него сложилось такое же впечатление.

3) Глоссолалия Пятидесятницы не могла принципиально отличаться от коринфской: она представляла собой точно такой же экстатический акт поклонения, благодарения и хвалы за великие деяния Божьи во Христе, беседу души с Богом. Это было чистейшее и наивысшее словесное воплощение ликования и восторга новорожденной Церкви Христовой, находящейся под властью Святого Духа. Говорение на языках началось прежде, чем появились зрители (ср. Деян. 2:4 и Деян. 2:6), а по его окончании Петр произнес миссионерскую проповедь обычным, понятным языком. Лука упоминает об этом даре еще дважды (Деян. 10, 19), и в обоих случаях его сутью является поклонение, а не поучение.

Тем не менее, если исходить из очевидного смысла повествования Луки, глоссолалия Пятидесятницы отличалась от коринфской не только своей силой, но и тем, что суть сказанного достигла сознания слушателей на их родных наречиях без помощи истолкователя–человека. Отсюда и выражение «другие языки», которое не используют ни Павел, ни Лука в других отрывках; отсюда и изумление, охватившее иностранцев, когда каждый из них услышал свой родной язык из уст неграмотных галилеян. Именно эта гетероглоссолалия, как ее можно назвать, и вызывает главные затруднения. Я приведу ряд существующих толкований, которые пытаются как–то решить эту проблему.

а) Рационалистическое объяснение разрубает гордиев узел, отрицая реальность чуда. Гетероглоссолалия считается ошибкой рассказчика или раннехристианским преданием. Даже Майер отказывается от нее на том основании, что она противоречит коринфскому дару языков, и считает ее человеческим преданием, основанным на ошибке. Неожиданно обретенное умение говорить на иностранных языках он называет «логически невозможным, невероятным с точки зрения психологии и нравственности» (Толкование Деян. 2:4, 4–е изд.). Но Лука, спутник Павла, наверняка был знаком с даром языков, существовавшим в апостольских церквях, и в двух других отрывках он явно имеет в виду тот самый феномен, о котором писал Павел.

б) Гетероглоссолалия — это ошибка слушателей (Horwunder), которые были необычайно возбуждены и испытывали к ученикам глубокую симпатию. Им показалось, что ученики говорят на их родных языках, а Лука просто описал их ощущения, не исправив заблуждения. Об этой точке зрения упоминал (не соглашаясь с ней) Григорий Нисский, ее придерживались Псевдо–Киприан, достопочтенный Беда, Эразм, Шнекенбургер и другие. Вероятно, в день Пятидесятницы ученики говорили на эллинистическом диалекте, и это наречие, с его смешанной лексикой, с вкраплениями гебраизмов и латинизмов, легко могло произвести впечатление гетероглоссолалии, если на нем говорили глубоко взволнованные и находящиеся в экстазе люди. Говорят, что св. Ксаверий смог объясниться с индусами, не зная их языка, а св. Бернар, св. Антоний Падуанский и св. Винсент Феррер благодаря духовной силе своего красноречия могли вызвать восторг и угасить страсти не понимавшей их языка толпы. Ольсгаузен и Баумляйн ищут ответ в феноменах магнетизма и сомнамбулизма, при помощи которых человек может устанавливать мистическую связь с другими.

в) Глоссолалия представляла собой речь, усыпанную архаичными поэтическими выражениями с добавлением иностранных слов. Эту точку зрения убедительно отстаивает Блик (1829), ее разделяет Баур (1838), но мы уже отметили (с. 163), что она несостоятельна с точки зрения употребления самого термина «язык» и естественного характера повествования Луки.

г) Мистическое толкование утверждает, что глоссолалия Пятидесятницы была в некотором роде противоположностью смешения языков и представляла собой либо временное восстановление изначального райского языка, либо пророческое откровение небесного языка, в котором некогда сольются все языки. Слишком глубокая, чтобы ее можно было понять, эта теория превращает гетероглоссолалию в гомоглоссолалию и акцентирует внимание на самом языке и его временном восстановлении или откровении. Шеллинг называет чудо Пятидесятницы «Вавилоном наоборот» (das umgekehrte Babel) и говорит: «Dem Ereigniss der Sprachenverwirrung lässt sich in der ganzen Folge der religiösen Geschichte nur Eines an die Seite stellen, die momentan wiederhergestellte Spracheinheit (όμογλωσσία) am Pfingstfeste, mit dem das Christenthum, bestimmt das ganze Menschengeschlecht durch die Erkenntniss des Einen wahren Gottes wieder zur Einheit zu verknüpfen, seinen grossen Weg beginnt» (Einl. in d. Philos. der Mythologie, p. 109). Подобную точку зрения отстаивает в своем толковании 1 Кор. 14 (р. 177) Биллрот, который предполагает, что первоначальный язык сочетал в себе элементы различных производных языков, так что каждый присутствующий слышал частички своего собственного наречия. Ланге (II. 38) считает, что речь идет о языке внутренней духовной жизни, который объединяет всех искупленных между собой и сохраняется во все церковные эпохи как некая закваска, возрождающая, преображающая и посвящающая другие языки для святого употребления. И все–таки он, как и Ольсгаузен, допускает, что между говорящими и слышащими возникает взаимная связь, основанная на симпатии. Дилич (цит. соч., с. 1186) пишет: «Die apostolische Verkündigung erging damals in einer Sprache des Geistes, welche das Gegenbild der in Babel zerschellten Einen Menschheitssprache war und von allen ohne Unterschied der Sprachen gleichmässig verstanden wurde. Wie das weisse Licht alle Farben aus sich erschliesst, so fiel die geistgewirkte Apostelsprache wie in prismatischer Brechung verständlich in aller Ohren und ergreifend in aller Herzen. Es war ein Vorspiel der Einigung, in welcher die von Babel datirende Veruneinigung sich aufheben wird. Dem Siva η–Tag des steinernen Buchstabens trat ein Sivan–Tag des lebendigmachenden Geistes entgegen. Es war der Geburtstag der kirche, der Geistesgemeinde im Unterschiede von der alttestamentlichen Volksgemeinde; darum nennt Chrysostomus in einer Pfingsthomilie die Pentekoste die Metropole der Feste». Эвальд (VI. 116 sqq.) также склоняется к мистическому толкованию, но его взгляды весьма оригинальны — он высказывает их со своей обычной убежденностью. Он называет глоссолалию «Auflallen und Aufjauchzen der christlichen Begeisterung, ein stürmisches Hervorbrechen aller der verborgenen Gefühle und Gedanken in ihrer vollsten Unmittelbarkeit und Gewalt». Эвальд утверждает, что в день Пятидесятницы самые необычные выражения и синонимы из разных языков (например, άββά ό πατήρ, Гал. 4:6; Рим. 8:15, и μαράν άθά, 1 Кор. 16:22), соединившиеся с воспоминаниями о как бы звучавших с неба словах Христа, образовали новый язык Духа и позволили безудержной радости молодого христианства воплотиться в прерывающихся от волнения гимнах хвалы, которые никто не слышал ни до, ни после Пятидесятницы, если не считать их слабых отголосков в коринфской и других апостольских церквях.

д) В Пятидесятницу апостолы навсегда получили дар языков, а вместе с ним — чудесное знание всех иностранных языков, на которых им предстояло проповедовать Евангелие. Господь поручил им проповедовать всем народам и наделил их знанием всех необходимых языков. Впервые эту теорию ясно изложили отцы церкви IV и V века — через много лет после исчезновения дара языков, — и ее придерживалось, хотя и в разных вариантах, большинство древних богословов. Ныне же от этого объяснения отказались практически все протестантские комментаторы, за исключением епископа Вордсворта, который отстаивает его при помощи цитат из отцов церкви. Златоуст полагал, что каждый ученик получил свой особенный язык, необходимый ему для миссионерского труда (Проповедь, посвященная Деян. 2). Августин пошел гораздо дальше и заявил: «Каждый из них начал говорить языками всех народов, знаменуя, таким образом, единство католической церкви, долженствующей распространиться среди всех народов и говорить на всех языках» («О граде Божием», XVIII, гл. 49). Некоторые ограничивали количество языков числом народов и стран, упомянутых Лукой (Златоуст), другие увеличивали их количество до 70 — 72 языков (Августин и Епифаний) или до 75 — по числу сынов Ноевых (Быт. 10), и даже до 120 (Пациан) — по числу присутствовавших учеников. Об этих мнениях упоминает Бароний (Annal. ad ann. 34, vol. I. 197). Эта теория увековечена католиками в виде «праздника языков», но она превращает нравственное чудо духовного восторга в необычное явление приобретенного знания иностранных языков. Если бы все ученики заговорили разом, как это и произошло в день Пятидесятницы, на иностранных языках, возникла бы еще большая неразбериха, чем во время Вавилонского столпотворения.

На это возражают, что грандиозность чуда была оправдана огромным историческим значением начальной эпохи, однако история не знает других подобных примеров, к тому же такое объяснение сталкивается с непреодолимыми трудностями. Рассматриваемая теория игнорирует тот факт, что глоссолалия началась еще до появления зрителей, то есть раньше, нежели появилась какая–либо потребность в иностранных языках. Эта теория выдает глоссолалию Пятидесятницы за уникальное явление и заставляет Луку противоречить Павлу и самому себе — ведь во всех остальных случаях, как уже было сказано, дар языков является не средством благовестил, а проявлением духовной жизни. Названная теория предполагает также, что на служение в качестве странствующих проповедников были призваны все сто учеников, включая женщин, — ведь «языки, как бы огненные, почили… на каждом из них». Подобное чудо было излишним (Luxuswunder), поскольку со времен завоеваний Александра Македонского греческий язык был настолько широко распространен в Римской империи, что для миссионерского служения апостолам едва ли потребовался бы какой–то другой язык — за исключением разве что латыни и своего родного арамейского. Действительно, все новозаветные авторы, даже Иаков Иерусалимский, писали на греческом языке, причем особенности их стиля доказывают, что они выучили этот язык так же, как и все, — практикуясь в нем с детства. Более того, после Пятидесятницы мы не находим ни малейшего упоминания об этих чудесных лингвистических способностях, равно как и об их миссионерском применении.[284] Напротив, мы приходим к выводу, что Павел не знал ликаонского наречия (Деян. 14:11–14), а из древнего церковного предания мы узнаем, что Петр пользовался услугами Марка как переводчика (έρμηνεύς или ερμηνευτής, interpres — об этом упоминают Папий, Ириней, Тертуллиан). Бог, совершая чудеса, не упраздняет необходимость изучения иностранных языков и прочих наук, познания в которых можно приобрести обычным путем, используя человеческие способности.

е) Это было временное умение говорить на иностранных языках, предназначенное лишь для Пятидесятницы и исчезнувшее вместе с «как бы пламенными» языками. Исключительность этого феномена была оправдана его целью — подтвердить божественную миссию апостолов и предвосхитить всемирное распространение Евангелия. Этой точки зрения придерживается большинство современных толкователей, которые признают повествование Луки достоверным: Ольсгаузен (он объединяет эту точку зрения с теорией «б»), Баумгартен, Тирш, Росстойшер, Лехлер, Хэкетт, Глоуг, Пламптре («Толкование Книги Деяний») и я сам (Hist. Ар. Ch.). Данная теория лучше всего согласуется с очевидным смыслом текста. Но она тоже предполагает, что между глоссолалией Пятидесятницы и коринфскими языками было принципиальное различие, хотя в действительности это крайне маловероятно. Не имеющий аналогов в истории временный дар знания иностранных языков — едва ли не более великое чудо, нежели дар постоянный, но в то время в Иерусалиме он был таким же излишеством, как и впоследствии в Коринфе, поскольку миссионерская проповедь Петра, произнесенная на одном–единственном языке, была понятна всем.

ж) Глоссолалия Пятидесятницы по сути ничем не отличалась от коринфских языков, то есть ее целью было поклонение, а не наставление; единственное различие состояло в личности истолкователя: в Иерусалиме Сам Святой Дух доносил смысл сказанного до сердец уверовавших и обратившихся людей, каждый из которых воспринимал это как произнесенное на его родном наречии; в Коринфе же истолкованием занимался либо сам говорящий на языках, либо тот, кому был дан дар истолкования.

Я не знаю ни одного авторитетного специалиста, который придерживался бы этой теории, поэтому не хочу на ней долго останавливаться, но мне кажется, что она позволяет избежать большинства затруднений, свойственных прочим теориям. Кроме того, такое толкование примиряет Луку с самим собой и с Павлом. Можно с уверенностью сказать, что в первый день нового творения во Христе Святой Дух управлял языками говоривших и одновременно действовал в сердцах слушавших. Сегодня гетероглоссолалия Пятидесятницы проявляется естественным образом — через проповедь Евангелия на всех языках и более чем через три сотни переводов Библии.

II. Ошибочные толкования чуда Пятидесятницы.

1) В прежние времена рационалисты объясняли шум ветра как шквал или ураган, заряженный электричеством, огненные языки — как молнии, бьющие в собравшихся людей, или мелкие электрические разряды, возникающие в сухом жарком воздухе, а суть глоссолалии видели в том, что каждый ученик молился на своем собственном наречии, а не на священном древнееврейском языке. Согласно другому предположению, некоторые ученики знали иностранные языки и в данном случае ими воспользовались. Так считают Паулус, Тисс, Шультгесс, Кюньёль, Шрадер, Фрицше и в значительной степени Ренан — последний описывает, какими яростными бывают бури на Востоке, однако глоссолалию толкует иначе, по аналогии со схожими феноменами более поздних времен. Рационалистическая теория не объясняет, почему зрители и слушатели так удивились при виде вполне обычного явления. Приходится либо отказать им в здравом смысле, либо обвинить рассказчика в нечестности. Это толкование совершенно неприменимо к коринфской глоссолалии, которая, как ясно свидетельствует история, была в апостольской церкви распространенным явлением. Против этой теории свидетельствуют и присутствующие в тексте Деян. 2:2–3 наречия ώσπερ и ώσεί — они устанавливают четкое различие между звуком, который слышали очевидцы, и обычным шумом ветра, между огненными языками и обычным пламенем. Слова «как голубь», использованные во всех евангелиях для описания видимого облика, принятого Святым Духом во время крещения Христа, аналогичным образом свидетельствуют, что речь идет не о настоящем голубе.

2) Современная рационалистическая или мифическая теория считает это чудо субъективным внутренним переживанием, которое первые христиане по ошибке приняли за объективный внешний факт. Глоссолалия Пятидесятницы (в отличие от коринфской, которая считается историческим фактом) символизирует истинное представление о всемирном значении Евангелия, а также о воссоединении всех языков и национальностей под властью Мессии (εις λαός Κυρίου και γλώσσα μία, как сказано в «Завете двенадцати патриархов»). Это подражание раввинской басне (пересказанной еще в трудах Филона) о том, что синайский закон посредством bath–kol, эха голоса Божьего, был возвещен всем народам на семидесяти языках мира. Таково мнение Целлера (Contents and Origin of the Acts, I. 203–205) — он считает, что все события Пятидесятницы, если они вообще имели место в действительности, «в наших летописях, вероятно, были искажены до неузнаваемости». Однако его главным аргументом остается «невозможность и невероятность чудес», которую он провозглашает (с. 175, сноска) «аксиомой» историка, тем самым соглашаясь с философскими предубеждениями, лежащими в основе исторической критики. Мы же, наоборот, убеждены, что историк обязан принимать факты такими, какими он их видит, а если он не может дать удовлетворительное объяснение увиденному, ссылаясь на естественные причины и субъективные иллюзии, то должен искать ответ в сверхъестественных объяснениях. Христианская церковь, которая являет собой в высшей степени осязаемый и неопровержимый факт, несомненно возникла в определенном месте в определенное время и определенным образом, и мы не можем представить себе более подходящее и удовлетворительное объяснение ее происхождения, нежели предложенное Лукой. Баур и Целлер не допускают мысли о том, что три тысячи человек могли обратиться в один день и в одном месте. Они забывают, что большинство слушателей не были скептиками, но верили в сверхъестественное откровение — их нужно было лишь убедить в том, что Иисус из Назарета и есть обещанный Мессия. Эвальд возражает Целлеру, не называя его по имени (VI. 119): «Не может быть большего упрямства, чем отрицание исторической истинности события, описанного во 2–й главе Деяний». Мы присоединяемся к мнению Рота (Vorlesungen uber Kirchengeschichte I. 33), что события Пятидесятницы были подлинным чудом («ein eigentliches Wunder»), которое сотворил с учениками Святой Дух и которое наделило их сверхъестественными способностями (как и было обещано, Мк. 16:17–18). Без этих чудотворных способностей христианство не смогло бы в те дни укорениться в мире. Сама христианская церковь, ежедневно наблюдающая возрождение и обращение людей как на родине, так и в языческих странах, являет собой лучшее живое и вездесущее доказательство своего сверхъестественного происхождения.

III. Время и место Пятидесятницы. Когда произошли эти события — в день Господень (восьмой после Пасхи) или в иудейскую субботу? В частном доме или в храме? Мы склоняемся в пользу дня Господнего и частного дома. Однако по этому поводу существуют самые разные мнения, и аргументы в пользу той или иной точки зрения имеют почти одинаковый вес.

1) Выбор дня недели отчасти зависит от того, как мы понимаем фразу «другой день Пасхи», поскольку в соответствии с предписанием закона (Лев. 23:11,15–16) именно от этого дня следовало отсчитывать пятьдесят дней. Иными словами, мы должны решить, был ли это следующий день после первого дня Пасхи, то есть 16 нисана, или день после стандартной, но приходящейся на пасхальный праздник субботы. А кроме того, нужно определить, на какое число, на 14 или на 15 нисана, выпала пятница, в которую был распят Христос. Если предположить, что в пятницу, когда умер Христос, было 14 нисана, то 15–е была суббота, а значит, Пятидесятница в том году выпала на воскресенье. Если же пасхальная пятница была 15 нисана (как полагаю я сам, см. § 16, с. 104), то Пятидесятница выпала на иудейскую субботу (так думает Визелер, который датирует это событие субботой, 27 мая 30 г. по Р.Х.). С другой стороны, можно принять за точку отсчета вечер 16 нисана (так поступают Вордсворт и Пламптре — они считают, что Пятидесятница пришлась на воскресенье). Но если рассматривать слово «суббота» в Лев. 23 в обычном значении, как указание на еженедельную субботу (так его понимали саддукеи и караимы), то иудейская пятидесятница всегда приходилась на воскресенье. В любом случае, христианская церковь всегда праздновала Пятидесятницу в восьмой день Господень после Пасхи, опираясь на древнее предание о дне недели, в который произошло это событие. Точно так же решается вопрос с днем воскресения (воскресенье) и вознесения (четверг). В таком случае у нас появляется еще одна причина заменить иудейскую субботу воскресеньем, днем воскресения Господа и сошествия Святого Духа. Вордсворт пишет: «Таким обра–30м, первый день недели был посвящен всем Лицам преблагой и нераздельной Троицы; и христианское воскресенье служит напоминанием о благословениях Творения, Искупления и Освящения». Визелер безосновательно полагает, что древняя церковь сознательно перенесла праздник на другой день из неприязни к иудейской субботе; однако традиция одновременно отмечать Пятидесятницу и воскресение Господа, похоже, восходит корнями к самым истокам христианской церкви, пример чему можно найти в истории апостола Павла (Деян. 18:21; 20:16). Лайтфут (Нога Hehr, in Acta Αρ. 2:1; Opera II. 692) отсчитывает дату Пятидесятницы от 16 нисана, но все же отождествляет христианскую Пятидесятницу с воскресеньем путем необычного и сомнительного толкования стиха Деян. 2:1 (έν τω συνπληρούσθαι την ήμέραν της Πεντηκοστής): он понимает эту фразу как «по окончании дня Пятидесятницы», а не «при наступлении дня Пятидесятницы». Так или иначе, на какой бы день ни выпала Пятидесятница — на иудейскую субботу или на день Господень, — совпадение все равно было знаменательным.

2) Что касается места, то Лука пишет просто «дом» (οίκος, Деян. 2:2), и это слово едва ли может означать «храм» (который упоминается лишь в Деян. 2:46). Вероятно, это была «горница», упомянутая в предыдущей главе, обычное место встреч учеников'после вознесения Господа (τό υπερώο ν… ού ήσαν καταμένοντες, Деян. 1:13). Так считают Неандер, Майер, Эвальд, Вордсворт, Пламптре, Фаррар и другие. Возможно, это была та самая комната, где наш Господь разделил с учениками пасхальную трапезу (Мк. 14:14–15; Мф. 26:18). Если верить преданию, оба события происходили в «Caenaculum» — одной из комнат неправильной формы здания, именуемого «Гробницей Давида» и расположенного близ Сионских ворот на некотором удалении от горы Мориа. (См. William Μ. Thompson, The Land and the Book, new ed. 1880, vol. I, p. 535 sq.) Однако Кирилл Иерусалимский (Catech. XVI. 4) утверждает, что дом, в котором состоялось сошествие Святого Духа, впоследствии был превращен в церковь. Верхняя комната («горница») под плоской крышей восточных домов (ύ־ περωον,עליה) зачастую использовалась как место молитвы (см. Деян. 20:8). Но, поскольку частный дом никак не мог вместить столь большую толпу, нам придется предположить, что Петр обращался к стоящим на улице людям с крыши или наружной лестницы.

Многие богословы древности, равно как и Ольсгаузен, Баумгартен, Визелер, Ланге, Тирш (и я сам в первом издании «Истории апостольской церкви», с. 194), считали, что события Пятидесятницы происходили в храме или, скорее, в одном из тридцати вспомогательных строений, которые Иосиф Флавий в своем описании храма называет «зданиями» (ο'ίκους, «Древности», VIII. 3, 2), — а может, в сохранившемся от первого храма притворе Соломоновом, где впоследствии собирались ученики (Деян. 5:12, см. Деян. 3:11). В пользу этой точки зрения следует сказать, что она лучше согласуется с обычаями апостолов (Лк. 24:53; Деян. 2:46; 5:12,42), со временем, когда произошло чудо (час утренней молитвы), и с фактом присутствия огромной, по меньшей мере трехтысячной толпы. Кроме того, события Пятидесятницы обретают еще большую торжественность, если они происходили в символическом святилище древности. Но трудно себе представить, чтобы враждебно настроенные иудеи позволили нищим ученикам воспользоваться одним из вышеупомянутых храмовых сооружений и не вмешались в происходящее. В начавшейся эпохе Духа храмом Бога становится самое скромное жилище и тело самого униженного христианина. См. Ин. 4:24.

IV. Последствия Пятидесятницы. Вот цитата из книги Фаррара «Жизнь и труды апостола Павла» (I. 93): «Ни один читатель исторических трудов, конечно же, не станет отрицать, что эта первая Пятидесятница ознаменовала собой переломный момент в истории человечества. Не подлежит сомнению, что с тех самых пор Дух Божий в каждом столетии учил детей Божьих с невиданной прежде глубиной. Несомненно, во Христе мы можем испытывать более глубокое ощущение единства с Богом, чем ветхозаветные святые, а также благодарную уверенность в том, что мы увидим те дни, которые хотели увидеть, но не увидели цари и пророки, и услышим те истины, которые они хотели услышать, но не услышали. С того мгновения новая эпоха началась во всей полноте. Это не было посвящение маленькой группы людей в какое–то уникальное священство или отдельное рукоположение узкого круга апостолов. Это было освящение всей церкви — мужчин, женщин, детей — которым предстояло стать "родом избранным, царственным священством, народом святым, людьми, взятыми в удел». В конечном итоге полученный ими дар будет полностью и безвозмездно предложен всему человечеству. Сто двадцать человек были не уникальными восприемниками благословения и свидетелями откровения, но предтечами и представителями бесчисленного множества людей. Это чудо не было мимолетным — оно повторялось вновь и вновь. Суть его не в шуме ветра и не во вспышках света, которые были слышны и видимы лишь какое–то мгновение, но в живой энергии и непрекращающемся вдохновении. Это не зримый символ горстки людей, собравшихся в горнице еврейского дома, а животворный ветер, который с тех пор овевает все столетия истории мира, волна света, которая катится и будет катиться от одного берега к другому до тех пор, пока земля не наполнится познанием Господа, подобно тому как воды наполняют море».

§ 25. Церковь в Иерусалиме и служение Петра

I. Исходные источники: Деян. 2 — 12; Гал. 2 и два послания Петра.

См. толкования Книги Деяний и посланий Петра. В числе толкователей посланий Петра я хотел бы упомянуть архиепископа Лейтона (многочисленные издания; не критическое, но благоговейное и духовное толкование), Стайгера (1832; в переводе Фэйрберна, 1836), Джона Брауна (1849, 2 т.), Визингера (1856, 1862; в «Комментариях» Ольсгаузена), Шотта (1861 и 1863), Де Bette (3–е изд., ред. Брюкнер, 1865), Гутера (в «Комментариях» Майера, 4–е изд., 1877), Фронмюллера (Bibelwerk Ланге, перев. Момберта, 1867), Олфорда (3–е изд, 1864), Джона Лилли (ред. Шафф, 1869), Демареста (Cath. Ерр., 1879), Мэйсона и Пламмера (в «Комментариях» Эликота, 1879), Пламптре (в «Кембриджской Библии» 1879 г., с очень обстоятельным предисловием, с. 1–83), Сэлмонда (в Pop. Сот. Шаффа, 1883). См. также соответствующие разделы в трудах по эпохе апостолов, упомянутых в § 20 и в моей «Истории апостольской церкви» (с. 348–377).

II. Апокрифические источники: Εύαγγέλιον κατά Πέτρου (евионитского происхождения), Κήρυγμα Πέτρου, Πράξεις Πέτρου, Άποκάλυψις Πέτρου, Περίοδοι Πέτρου (Itinerarium Petri), Πράξεις των αγίων αποστόλων Πέτρου και Παύλου (Acta Petri et Pauli). См. Acta Apost. Apocr. Тишендорфа (1–39) и Novum Testamentum extra canonem receptum Гильгенфельда (1866, IV. 52 sqq). «Беседы» Псевдо–Климента превозносят Петра над Павлом; «Встречи» — это несколько измененная католическая редакция «Бесед». О трудах Псевдо–Климента мы поговорим подробно при рассмотрении второго периода истории церкви.

Важным дополнением к апокрифическим сочинениям Петра стали недавно обнаруженные в Египте, в усыпальнице Ахмим, фрагменты греческого евангелия и апокалипсиса Петра. См. греческий текст, опубликованный Гарнаком с комментариями и переводом на немецкий язык (Берлин, 1892; пересмотренное издание, 1893); аналитическое издание Цана (Leipzig, 1893); факсимильное издание О. Фон Гебхардта (Leipzig, 1893); английский перевод Дж. Рендела Харриса (London, 1893).

III. Специальные исследования, посвященные Петру.

Е. Тн. Mayerhoff: Historisch–Kritische Einleitung in die Petrinischen Schriften. Hamb. 1835. Windischmann (католик): Vindiciœ Petrinœ. Ratisb. 1836.

Stenglein (католик): Ueberden 25 jährigen Auf enthalt des heil. Petrus in Rom. «Tübinger Theol. Quartalschrift», 1840.

J. Ellendorf: Ist Petrus in Rom und Bishof der römischen Gemeinde gewesen? Darmstadt, 1841. Перевод опубликован в журнале «Bibliotheca Sacra», Andover, 1858, No. 3. Автор, либеральный католик, приходит к выводу, что доказать факт присутствия Петра в Риме невозможно.

[284] Необычные способности, которые проявляли св. Бернар, св. Винсент Феррер и св. Ксаверий, были не чудесной гетероглоссолалией, а красноречием — настолько страстным, убедительным и мощным, что варварские народы, к которым они обращались на латыни или испанском, воображали, будто с ними говорят на их родном языке. Св. Бернар (ум. 1153), проповедуя на латыни, призывал германцев отправиться во второй крестовый поход, причем его внешний облик производил на слушателей большее впечатление, чем его слова, повторяемые переводчиком. См. Neander, Der heil. Bernhard, p. 338 (2d ed.). Албан Батлер (Lives of the Saints, текст на 5 апреля) рассказывает о св. Винсенте Феррере (ум. 1419) следующее: «Спонданус и многие другие говорят, что этот святой был наделен особым даром и что, когда он проповедовал на своем родном языке, его понимали иноязычные люди; это подтверждает и Ланзано, свидетельствующий, что греки, германцы, сарды, венгры и люди других национальностей, по их признанию, понимали каждое слово, сказанное святым, хотя он и проповедовал на латыни или на своем родном языке, на котором говорят в Валенсии». Из этого рассказа отчетливо следует, что Феррер не знал греческого, германского и венгерского. Что же касается Франциска Ксаверия (ум. 1552), Албан Батлер также сообщает (текст на 3 декабря), что его дар языков был «преходящим даром» и что св. Ксаверий выучил малабарский и японский языки путем «неустанного старания»; отсюда мы можем сделать вывод, что впечатление, которое этот проповедник производил на язычников, никак не было связано с даром языков. Ни один из этих святых не претендовал на обладание даром языков или иными чудесными способностями — об этом говорили лишь их ученики и более поздние авторы.