— Там вот, мужик.
Но мужик в это время предательски отодвинулся к выходной двери и, наполовину скрывшись за ней, политично ожидал конца сцены. Маша, увидев этот маневр, пришла в негодование.
— А ты зачем прячешься? Вот видишь какой: вытолкнул Маркушу, а сам спрятался!..
Это вмешательство выдало всех. Михаил взял с комода свечку, поднял ее над головой и осветил детей.
— Эге, — сказал он, — тут их целый выводок. И дурень Хведько с ними. Хведько, это ты там, что ли?
— А никто, только я. Я бо спрашиваю, чи распрягать мне коней?
— Дурень, запирай двери! — крикнул Михаил. — Да не уходи пока! Погоди там в передней. Мужик с большой неохотой повиновался.
— Ну, теперь расправа: как вы сюда попали, пострелята? Ты зачем их привел, Хведько?
— А какой их бес приводил… Я вошел спытать, чи распрягать мне коней. Гляжу, а их там напхано целый угол. Вот что! А мне что? Вот и маленькая панночка говорит:
«Ты ребеночка привез»… Какого ребенка, чудное дело…
Все засмеялись.
— Ну, теперь вы говорите: как сюда попали? Оба мальчика угрюмо потупились… Они ждали чего-то необычайного, а вместо того попали на допрос, да еще к Михаилу.
— Мы услышали, что ребеночек плачет, — ответила одна Маша.
— Ну, так что?
— Нам любопытно, — угрюмо ответил Марк, — откуда такое?
— Ого, ото! — сказал на это Генрих, который, между тем, взял на руки свою Шуру. — Вот что называется вопрос! Спросите у него, — кивнул он на Михаила, — он все знает.
Михаил поправил свои очки с видом пренебрежения.
— Под лопухом нашли, — сказал он, отряхивая свои кудри.
Пренебрежение Михаила задело Марка за живое.
— Глупости, — сказал он с раздражением. — Мы знаем, что это не может быть. На дворе дождик, она бы простудилась.
— Ну вот, одна гипотеза отвергнута, — засмеялся Генрих, — подавай, Миша, другую…
— Спустили прямо с неба на ниточке.
— Рассказывайте… — возразил Марк, входя все в больший азарт. — Видно, сами не знаете. А мы вот знаем!
— Любопытно. Верно, от старой дуры, няньки?
— Нет, не от няньки.
— А от кого?
— От… от жида Мошка.
— Еще лучше! А что вам сказал мудрец Мошко?
— Расскажи, Вася, — обратился Марк к Головану.
— Нет, рассказывай сам. — Вася был очень сконфужен и чувствовал себя совершенно уничтоженным насмешливым тоном Михайловых вопросов. Марк же не так легко подчинялся чужому настроению.