— А как у тебя с интимной жизнью, Чарли?
— Я могу распродать эту книгу таким тиражом, что все ахнут.
— Подружка имеется?
— У меня были проблемы с простатой. Хирургам пришлось направить мою сперму другим путем.
— Куда ж они ее направили?
— Не знаю. Но из обычного места она не брызжет.
— Но сексом ты по-прежнему занимаешься.
— И с большим удовольствием.
— Но без семяизвержения.
— Канал высох.
— И ты не знаешь, куда она девается.
— Я не уточнял. Просто течет обратно вовнутрь. Большего я знать не желаю.
— Прекрасная история, Чарли. Ни одного лишнего слова.
Они изучили десертное меню.
— Когда будет готова книга?
— Я причесываю пунктуацию.
— Пунктуация — это интересно. Открывая книгу, я всегда специально смотрю, как писатель обращается с запятыми.
— Значит, по твоим прикидкам, еще два дня максимум, и мы свободны, — сказал Билл.
— Надеемся, что да. Надеемся, что продолжения не будет. Бомба стала кульминацией. Они высказались, хотя мы так и не поняли, что они имели в виду.
— Возможно, мне придется прикупить пару рубашек.
— Прикупи. И давай я все-таки поселю тебя здесь. Обстоятельства требуют. Если что стрясется, легче будет отыскать друг друга.
— Подумаю об этом за кофе.
— Мы печатаем на бескислотной{8} бумаге, — сказал Чарли.
— По мне, пускай уж мои книги сгниют вместе со мной. Почему это они должны жить дольше? А сами сведут меня в гроб раньше срока.
Тот самый мужчина стоял рядом, ожидая, пока тема будет исчерпана. Билл отвернулся, уставился в пространство — пусть Чарли увидит, кто к ним подошел.
За столиком вполне хватало места для троих. Послав официанта за дополнительным стулом, Чарли по всем правилам этикета представил их друг другу. Мужчину звали Джордж Хаддад; когда Чарли назвал его пресс-атташе бейрутской организации, Хаддад сконфуженно замахал руками, давая понять, что никак не заслужил этого титула.
— Я ваш большой поклонник, — сказал Хаддад Биллу. — И когда мистер Эверсон сообщил, что вы, возможно, примете участие в нашей пресс - конференции, меня это крайне поразило и обрадовало. Разумеется, мне известно, что вы избегаете появляться на публике.
Хаддаду было лет сорок пять. Высокий, чисто выбритый, влажно блестящие глаза, лоб с залысинами. Весь какой-то понурый, сутулый. Костюм на нем был скучно-серого цвета, а пластмассовые часы казались позаимствованными у ребенка.
— Что вас с ними связывает? — спросил Билл.
— С Бейрутом? Скажем так: не симпатизируя их методам, я разделяю их цели. Группа, захватившая поэта, — еще не все движение, а лишь его часть. Да и движением его, собственно, пока трудно назвать. На данном этапе это лишь подспудное течение, попытка заявить, что не всякий автомат в Ливане непременно должен считаться либо мусульманским, либо христианским, либо сионистским.