«Если», 1994 № 02: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— И все же не всякая «тварь» способна прикоснуться к целостному и вечному, найти в глубине себя средство от отчаяния. Уже затрагивалась проблема самоубийства (она есть и в рассказе, и жизни самого Борхеса), отдали дань ей русские писатели, которых Вы упоминали. Как выглядит проблема с позиций религиозной этики?

— При самых тяжелых ударах судьбы человек может бороться с этим искушением. Хотя, по правде, самоубийство нельзя считать тяжким грехом во всех случаях. Возьмем сочинения Достоевского, писателя-христианина и, несомненно, хорошо знавшего догматы православия. Разве так страшно виновата Кроткая, выбрасывающаяся из окна с иконкой в руках? Или девочка, которую растлил Ставрогин? Если слабое существо, поддавшись отчаянию, не в состоянии его вынести, неужели Бог так суров, что не примет слабого?

С другой стороны, самоубийства Смердякова, Свидригайлова, Ставрогина? Души этих людей исчерпали полностью возможность воскресения. Как остроумно заметил один малоизвестный философ: дьявол иногда уничтожает свои собственные кадры. В случаях Смердякова, Свидригайлова, Ставрогина, самоубийство — торжество демонизма. У Кроткой — иное. Порой это единственный выход из положения. Жертвует собой, чтобы развязать сложный клубок, гибельный для нескольких человек, Федя Протасов.

Вот более близкий по времени пример. 10 декабря 1943 года у хутора Ново-Россошанского была разгромлена фашистами наша дивизия. Командир и комиссар саперной роты, оба евреи, чтобы не сдаваться в плен, застрелились. Велик ли грех самоубийства, когда нет иного морального выбора?

Реальность бывает много страшнее любых прописей. Есть и религии, которые прямо предписывают такой выход. Замаривают себя голодом, чтобы не погубить какую-нибудь мушку, джайнские аскеты. Или аскеты манихейские. Выход зто ложный, но к нему прибегали люди, никому не причинившие зла. Невозможно оценить все подобные случаи однозначно. Слишком сложна жизнь. Повторю: от отчаяния может спасти только воссоединение с той глубиной бытия, что заключена в каждом из нас. Иногда для этого требуются десятки лет, иногда — вся жизнь. Мне 75 лет, но сознание близкого конца нисколько не отнимает у меня радости бытия. Война, потом лагерь научили принимать жизнь такою, какова она есть. И стараться давать счастье, а не требовать его.

— Вы заметили в одной из своих статей, что мы живем в апокалиптическое время. В мрачноватых прогнозах сегодня нехватки нет, но предвидение, кажется, перестало быть литературной традицией: пророчеств вроде тех, что связаны с именами Хлебникова, Блока, Волошина, Маяковского и других, нет. Как вы относитесь к предвидению?

— Можно допустить, что, живя в мире, у которого есть прошлое, настоящее и будущее, мы иногда как бы соприкасаемся с их пересечением. Точнее, единством. Поэтам дано чувствовать время. Иногда этот дар слишком тяжел, как дар Кассандры. И, может быть, хорошо, что дается он отрывочно, являет будущее не слишком ясно, чтобы всегда была как бы возможность «отступления». Предвидение — не только из сферы подсознательного, оно проходит через наш ум. И, если увиденное находится за рамками нашего опыта, оно предстает в причудливых формах. Железные летающие стрекозы видел некогда Нострадамус, но не мог описать аэроплана. Леонардо да Винчи, склонный к точным наукам, оставил уверенные чертежи летательных аппаратов.

— Чем объяснить столь большую власть бесовского в России? Шигалев «сотоварищи» казались литературными персонажами. У Борхеса есть мысль, что развитие истории — это повторение лишь нескольких метафор. Случившееся с Россией не есть ли метафора самоубийства?

— То, что произошло в России, вызвано, как ни странно, продолжением добрых чувств за грань разумного. Стремления к справедливости. Боли за народ. Есть старая истина: пороки — всего лишь продолжение добродетелей. Случился невероятный прыжок в утопию, хотя сама идея утопии носилась над человечеством более двух тысяч лет, начиная с Платона. Утопия не раз овладевала умами в Китае, нотам ничего из этого не получалось. Как и в Иране. Получилось в России, ведь система есть и в безумии. Наверное, человечество подошло к черте, когда ему требовалось преподать урок. Такую миссию предсказывали русские философы. А прыгнуть в утопию России было легче всего: обрыв исторической традиции, не слишком благополучная жизнь массы народа. Европеец ведь гораздо прочнее «укреплен» в настоящем. А что было терять многим в России? Прыгнуть, рвануть что есть силы, — это как бы в нашем характере. В русском прыжке в утопию очень сильно это «во имя». Идеализм, надежды на быстрое счастье, счастье поровну, счастье для всего человечества. Дьявол — всегда логик.

Вылезти из тупика, в который мы сами себя загнали, тоже немыслимо без какого-то «во имя». Нам не обойтись без цели идеальной, на чистом прагматизме и расчетливости наше будущее не построить. Один урок мы дали. Сейчас требуется дать другой.

— Личность всегда ждет соотнесенности с чем-то, кем-то. Мифы старые разрушены, новые не успели родиться, то и дело слышишь: никому не верю!.. Как помочь человеку?

— Смысл жизни нельзя найти за другого. Можно показать, как ты его нашел. При общем хаосе и неудачах, ломке представлений, пиршестве зла, общий растерянности особенно важно сохранить верность себе. Самому определять свое бытие, а не покоряться идее: бытие определяет сознание. Стенать и барахтаться в потоке неудач придется до тех пор, пока достаточно большая группа людей в нашем обществе не научится опираться на самих себя. Дело не только в дурных распоряжениях правительства, ошибках и преступлениях администрации. Перекорежено все, начиная с поведения отдельного работника. Это не значит, что не имеет смысла бороться со злом во внешней жизни. Однако сегодня важнее победа над злом в собственной душе. Здесь маленький сдвиг важнее громких внешних побед.

— Есть ли у Вас целостная философская концепция? Почему русские философы довольствовались фрагментами учений, более или менее талантливыми?

— Нет у меня никакой системы. Я не думаю, что истина требует системы. Буду делать то, что считаю осмысленным и разумным. Постараюсь не терять способности видеть и признавать то, что видеть и признавать порою неприятно, тем более — доводить до конца неприятные выводы. Как это умел делать Г.П.Федотов.

Что касается русской философии, то ведь она вся относится к сравнительно узкому историческому периоду, ко времени «концов и начал». В XX веке великие системы создавать было невозможно. Фома Аквинский или Гегель являлись отнюдь не в переломные моменты истории. Они пришли на вершине известной эпохи. Средних веков. Нового времени. Когда идет ломка — пишут, как Монтень. Весь наш век — век таких же эссеистических философий. Самое значительное — это опыт личного исследования истины, безо всякой системы, опирающийся только на внутреннее чутье, без веры в аксиомы и догмы. У философов могут быть личные принципы (как были они у Федотова), может никаких принципов и не быть (как у В.В.Розанова), но это их личные принципы или беспринципность.

В свое время, когда отечественных мыслителей отправили на пароходе в Европу, там, почитав их «фрагменты», решили, что это — экзистенциализм. Шестов не имел понятия, разрушая философскую антологию, что явится родоначальником «де конструктивизма». Русские философы всегда жили весьма интенсивно, но — в русле отрывочной мысли, свойственной XX веку. Не думаю, что здесь чисто русская особенность. Если говорить о созданиях крупных, русская культура имеет их в области литературы — роман. Но опять-таки, сейчас не время романов, которые могли создать Толстой и Достоевский. Время — эссе, «опытов», попыток, фрагментов, записок. Когда кусочек истины отвоевываешь, опираясь только на себя. Сущность современной эпохи в том, что старые формы истины обветшали, новые не сложились. Но держаться надо за самого себя, а не за поручни системы.

Марион Брэдли

МЕЧ АЛДОНЕСА

Глава I

ы обгоняли ночь. «Южный Крест» совершил посадку на Дарковер в полночь. Я тут же пересел на лайнер, который должен был перенести меня в другое полушарие; прошел всего час, а в воздухе уже разливалось красноватое сияние — предвестник зари. Пол огромного корабля чуть накренился — мы начали снижение над приближающимися западными отрогами Хеллерса.

Шесть лет я скитался по другим планетам; я побывал в десятке других звездных систем; теперь я возвращался домой. Но никаких восторгов по этому поводу не испытывал. Ни ностальгии, ни возбуждения, ни даже сожаления. Я не хотел возвращаться на Дарковер, но и отказаться у меня не хватило духу.

Шесть лет назад я покинул Дарковер, чтобы никогда не возвращаться. Отчаянное послание Регента, направленное мне вдогонку, побывало на Терре, зовущейся также Землей, на Самарре, на Вэйнуоле. Это стоит огромных денег — послать персональное сообщение в другую галактику, даже по земной системе релейной связи, — но старый Хастур, Регент Лорд Семи Провинций не посчитался ни с чем. Просто отдал приказ. Однако я так и не понял, зачем я им вдруг понадобился. Все они были только рады избавиться от меня, когда я покидал планету.

Я отвернулся от окна, в которое просачивался бледный свет, и закрыл глаза, прижав ладонь здоровой руки к виску. Пассажиров космических кораблей при межзвездных перелетах обычно накачивают мощными седативами. Сейчас действие лекарства, которое вкатил мне корабельный врач, было на исходе; мною овладевала усталость, ослабляя защитные барьеры и пропуская тонкие струйки раздражающих телепатических сигналов.

Я уже ощущал на себе взгляды других пассажиров, брошенные исподтишка; их явно интересовало мое покрытое шрамами лицо, моя культя в подвернутом рукаве; но больше всего их интересовало, кто я такой и что собой представляю. Явный телепат. Выродок. И явно из рода Элтонов — одного из Семи Великих Родов, входивших в состав Комина, наследственной автаркической группы, которая правила Дарковером уже тогда, когда наше солнце еще и не собиралось гаснуть и превращаться в «красного карлика».

Да, из Элтонов, но все-таки не совсем такой, как другие. Мой отец, Кеннард Элтон, — теперь об этом знал любой мальчишка на Д арковере — позволил себе нечто почти позорное. Он женился — официально, соблюдая торжественную саранскую церемонию, — на земной женщине, представительнице ненавистной Империи, которая покорила всю обитаемую Галактику.

Он обладал достаточной властью, чтобы заткнуть рот любому. Он был нужен правителям Комина. После старого Хастура он стал в Комине самым могущественным человеком. Ему даже удалось заставить их смириться с моим появлением на свет. Но все они были просто счастливы, когда я покинул Дарковер. И вот теперь я возвращался обратно.

Передо мной сидели двое землян. Вид у них был профессорский: наверное, из тех исследователей, что проводили разведку и картографирование планеты; сейчас они, видимо, возвращались из отпуска. Они обсуждали старую, как мир, проблему происхождения и взаимовлияния культур.

— Возьмите тот же Дарковер, — донеслись до меня слова одного из собеседников. — Планета на ранней стадии феодализма, стремится приспособиться к культурному влиянию Земной Империи…

Я утратил к ним интерес. Просто удивительно, что многие земляне все еще считают Дарковер феодальной, даже варварской планетой. Только потому, что мы предпочитаем — всего лишь предпочитаем! — ездить на лошадях и на мулах, не тратим времени попусту на постройку шоссе и равнодушны к иноземным машинам и оружию. Только потому, что Дарковер, связанный старинными Соглашениями, не желает рисковать возвратом ко временам войн и массовых убийств с использованием этого оружия трусов, поражающего с дальнего расстояния. Соглашения — закон для всех планет Лиги Дарковера и для всех цивилизованных миров вне ее. Тот, кто намерен убить, должен и сам находиться в пределах досягаемости. Можно сколько угодно пренебрежительно отзываться о code duello[1] и о феодализме вообще. Я не раз все это слыхал, будучи на Терре. Однако не покажется ли вам более цивилизованным убить своего врага в рукопашной схватке мечом или ножом, нежели поразить тысячи незнакомых людей с безопасного для вас расстояния?

Население Дарковера все еще способно было устоять — тверже, чем многие другие планеты — перед блеском и соблазнами Империи. Она покоряла новые миры отнюдь не силой оружия, а хладнокровно ждала, когда местная культура попросту рухнет под напором земной и планета добровольно превратится в одно из новых звеньев гигантской, чудовищной, суперцентрализованной системы, поглощающей миры один за другим.