ТАУЭР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За два года, проведённые на стажировке в Англии, я лишь однажды побывал в Тауэре. Думал было пойти ещё раз, но потом решил не ходить. Случалось, знакомые звали меня туда за компанию, но я отказывался — не хотелось разрушать первое впечатление; идти же в Тауэр в третий раз означало бы вообще начисто стереть память о том первом моём визите, а это и впрямь было бы очень жаль. Осматривать Тауэр нужно, по-моему, только раз.

Я попал туда почти сразу после приезда в Лондон. Понятное дело, в то время я ещё совсем не знал города, ориентировался плохо и чувствовал себя этаким кроликом, которого внезапно вырвали из деревенской глуши и швырнули в самый центр квартала Нихонбаси, в Токио. Казалось, стоит только выйти на улицу, как людская волна подхватит и унесёт меня неведомо куда, а дома, в пансионате, неотступно снедала тревога — уж не врежется ли ненароком в мою комнату паровик? Не раз мне приходило на ум, что, если придётся прожить в этом грохоте, в этой давке целых два года, мои нервы уподобятся варёным стеблям морской капусты. Вот когда с особенной остротой осознал я, какую великую истину поведал нам в своей «Деградации» Макс Нордау…[1]

Вдобавок, в отличие от других моих соотечественников, у меня не было никаких рекомендательных писем, я не мог рассчитывать на чью-либо помощь, знакомых японцев, постоянно живущих в Лондоне, не было и подавно, так что всякий раз, когда всё-таки приходилось с замиранием сердца выйти на улицу по какому-нибудь неотложному делу или для осмотра местных достопримечательностей, нужно было полагаться исключительно на карту города. В поезда я, разумеется, не садился, о том, чтобы нанять кеб, не могло быть и речи, и даже если бы в кои веки я всё же отважился воспользоваться каким-нибудь транспортом, так ведь было абсолютно неясно, куда бы он меня завёз… Одним словом, поезда, трамваи, фуникулёры и экипажи, бегущие по улицам, распростёртым во все стороны, словно паучьи лапы, или крест-накрест пересекающим этот громадный Лондон, ничуть не облегчали мне жизнь.

Единственный доступный мне способ передвижения состоял в том, чтобы, дойдя до перекрёстка, развернуть карту города, причём прохожие толкали меня со всех сторон, и шагать наобум. Если карта не выручала, я спрашивал у людей, а если и это не помогало, искал полисмена. Когда же и полисмена не находилось, я по-прежнему останавливал всех подряд, пока не попадался наконец человек, способный объяснить, что мне надо. Так я шагал и спрашивал, шагал и без конца останавливал первых встречных и в конце концов добирался таким манером куда требовалось.

Помнится, я попал в Тауэр именно в тот период, когда передвигался по городу исключительно таким способом. «Куда пришёл — не ведаю, куда уйду — не знаю…» — есть в этом афоризме что-то от философии дзэн-буддизма, но только я и впрямь по сей день не мог бы вспомнить, какой дорогой я добрался до Тауэра и какими улицами вернулся обратно. Как ни стараюсь, нипочём не припомню! Но Тауэр я осматривал — это точно. Даже сейчас вижу как наяву, как он предстал передо мной. А вот каким образом я очутился там — хоть убей, не припомню, и как вернулся назад, тоже рассказать бы не смог. Зато отчётливо помню ощущение, как в промежутке между этим забытым «до» и напрочь стёршимся из памяти «после» что-то ударило меня прямо в лоб, как молния, разорвавшая мрак. Там, в Тауэре, словно в оптическом фокусе, сошлась, спрессовалась в единой точке вся тщета страстей и преступлений Минувшего.

История Тауэра — сгусток истории Англии. Ощущение такое, будто сам собой разрывается занавес, скрывающий то загадочное, что именуется «Прошлым», отбрасывая таинственный, мрачный отблеск в двадцатый век, — вот что такое Тауэр. Внезапно устремляется вспять поток всё уносящего времени, и перед вами проплывают обрывочные картины прошлого — вот что такое Тауэр. Среди поездов, лошадей, экипажей здесь и поныне сохранились, как бы сплавившись воедино в некий кристалл, людская кровь, людская плоть, людские прегрешения — вот что такое Тауэр…

Увидев Тауэр с моста на противоположном берегу Темзы, я, как заворожённый, не мог оторвать от него глаз, уже почти не отдавая себе отчёта, кто я — современный ли человек или, может быть, тоже принадлежу далёкому прошлому. Было начало зимы, но день выдался тихий. Над Тауэром низко нависло пепельно-серое небо. Беззвучно, медленно, словно нехотя, без малейшей ряби течёт река. Мимо стен Тауэра плывёт одинокий парусник; ветра нет, и кажется, будто большие белые крылья разной величины застыли на месте. Две большие лодки с грузом поднимаются вверх по течению, в каждой всего по одному гребцу — стоя на корме, они усиленно работают вёслами; эти лодки тоже почти не движутся. У перил моста, ведущего к Тауэру, мелькают белые блики — наверно, чайки. Кругом тишина, спокойствие, грусть. Всё словно уснуло. И посреди этой тишины и покоя высится Тауэр, с холодным презрением взирая на век двадцатый, как будто говорит: «Мчитесь, паровозы, бегите, трамваи… Покуда существует история, я один останусь по-прежнему неизменным!» Меня потрясло его величие.

Крепость эта именуется Тауэр, иными словами, «Башня», но в действительности это обширная территория со множеством башен — круглых, квадратных, но одинаково мрачных, серых; и чудится, будто все они дали друг другу молчаливую клятву навечно хранить память о прошлом. Забывшись, я стоял как вкопанный в сыром, насыщенном желтоватой мутью воздухе и всё глядел, глядел… Лондон двадцатого века постепенно куда-то исчезал, а высившийся перед глазами Тауэр, казалось, приоткрывал передо мной смутные картины минувшего, похожие на призрачные видения. Так бывает, когда встанешь утром, не выспавшись, с затуманенной головой, отпиваешь, глоток за глотком, чай, а сновидения, как пар, поднимающийся из чашки, всё ещё клубятся в сознании…

А ещё немного спустя — о чудо! — как будто чья-то длинная рука протянулась с другого берега и потащила меня к себе — меня вдруг охватило желание переправиться через реку и пойти в Тауэр. Сильнее, ещё сильнее тянет невидимая рука… Внезапно я сорвался с места и зашагал через мост. За мостом я уже бегом подбежал к воротам, и Прошлое — этот гигантский магнит площадью больше пяти гектаров — легко притянуло к себе железную пылинку, блуждающую в сегодняшнем нашем мире. Войдя в ворота, я оглянулся по сторонам — мне чудилось: где-нибудь здесь над входом непременно должны быть высечены знаменитые строчки:

Со мной уже творилось нечто необъяснимое.

Миновав каменный мост, переброшенный через давно пересохший ров, вижу две круглые башни, похожие на цистерны для нефти. Как столбы ворот-великанов, они высятся по правую и левую руку. Пройдя под соединяющей их галереей, чуть впереди вижу Колокольную башню[3]. Отсюда гремел набат, когда приходила весть, что издалека наступают враги и железные щиты их и шлемы надвигаются сплошной массой, как осенний туман, застилающий поле. Звонил этот колокол и в беззвёздную ночь, когда, обманув бдительность часовых, бежавший узник исчезал за стеной в непроглядном мраке. Трезвон стоял, когда восставшие жители Лондона, возмущённые неправедным правлением короля, словно полчища муравьёв, подступали с буйными воплями к стенам Тауэра. Что бы ни стряслось, звонил этот колокол — то отчаянно, то неспешно. Кто бы ни приблизился к Тауэру, будь то родной отец или сам господь бог, звучал колокольный звон. А ныне — куда же он подевался, этот колокол, звонивший бессчётное число раз, снежным ли вечером, морозным ли утром, в дождливый ли день или бурной, ненастной ночью? Запрокинув голову, я глядел на обветшалую, обвитую плющом башню, затаившую в себе гул столетий, а ныне грустно-безмолвную.

Пройдя ещё немного вперёд, видишь башню Изменников[4]. Над ведущими к ней воротами возвышается башня св. Томаса. Башня Изменников… Само название уже говорит, что это страшное место. С незапамятных времён привозили на лодках к этим воротам тысячи осуждённых, чтобы заживо похоронить их в этой башне, и стоило однажды войти туда, как никому из них больше не суждено было увидеть луч света. Темза была для них рекой подземного царства, ворота — входом в обитель мёртвых. Точь-в-точь как кит, разинув пасть, поджидает стаю рыбёшек, чтобы втянуть их и поглотить, так со скрипом распахивались здесь тяжёлые дубовые двери, чтобы навеки отделить обречённых от мира живых. Отныне становились они добычей демона, властелина их злосчастной судьбы, и только ему одному было ведомо, когда он сожрёт их — завтра, послезавтра или, может быть, через десять лет… С каждым взмахом вёсел, с каждым плеском волны, ударявшей о борта лодки, им, наверное, чудилось, что жизнь уже отлетает.

…Вот, шатаясь, выходит из лодки человек в чёрном одеянии священника, седая борода ниспадает ему на грудь. Это епископ Кранмер…[5] Вот молодой красавец в глубоко надвинутом на глаза капюшоне, в кольчуге под голубым шёлковым камзолом — конечно, это Уайатт[6] одним прыжком он решительно выскакивает из лодки… А этот — в шляпе с пером, левая рука покоится на украшенной золотом рукояти шпаги, легко ступающий по каменным ступеням ногами, обутыми в туфли с серебряными пряжками, — уж не Рэли[7] ли это?.. Я заглянул под мрачную арку, вытянул шею, словно желая удостовериться, не блестят ли там волны, омывающие ступени? Но нет, воды не было. После возведения плотины башня Изменников оказалась навеки отрезанной от реки. Журчанье воды больше не навевает воспоминаний о прошлом злосчастной башни, поглотившей сотни преступников и извергшей обратно десятки теперь уже пустых лодок… Только напротив, в Кровавой башне, свисает со стены большое чугунное кольцо. Говорят, в прежние времена к этому кольцу крепили кормовой канат лодки.

Свернув налево, входишь в ворота, ведущие в Кровавую башню. Давным-давно, во времена войны Алой и Белой розы[8], бессчётное число узников томилось здесь в заключении. Людей косили здесь, как траву, душили, как кур, битком набивали все здание трупами, как сушёной макрелью — бочку. Немудрено, что башню назвали Кровавой… У входа вижу будку, похожую на пост полицейского. Рядом стоит солдат с ружьём, в шапке, смахивающей на шлем. Физиономия у солдата чрезвычайно серьёзная, но почему-то кажется, что в душе он мечтает поскорее отбыть дежурство и поразвлечься с подружкой в столь излюбленном англичанами «пабе»…

Толстые стены башни сложены беспорядочно, из камней разной величины, так что стены отнюдь не гладкие, там и сям за них цепляется плющ. Вверху виднеются окна. Снизу они кажутся очень маленькими, возможно, оттого, что башня высокая. Окна, похоже, забраны железной решёткой. Я стою рядом с солдатом, неподвижным, как изваяние (но мысленно резвящимся со своей милашкой), и, сдвинув брови, приставив ладонь щитком ко лбу, стараюсь разглядеть эти окна. Слабый солнечный свет отражается в старинных цветных стёклах, и они тускло блестят. И вот уже снова раздвигается похожий на туман занавес, и в воображении моём возникает целая сцена…

С внутренней стороны окна завешены тяжёлыми драпировками, так что даже днём внутри царит полумрак. Стена напротив окон, сложенная из ничем не закрашенных, совершенно голых камней, отделяет соседнее помещение, — никакая сила не сдвинет эту преграду! — только посредине пространство примерно метра полтора или два, закрыто большим, выцветшим от времени гобеленом. На серовато-голубом фоне узор в бледно-жёлтых тонах изображает обнажённую античную богиню, окружённую венком из разных, но тоже блёклых цветов. У стены — большая кровать под балдахином. Глубокая резьба по дубу изображает виноградные гроздья, листья, лозы, некоторые места слегка лоснятся — следы прикосновения рук или ног… Я вижу двух мальчиков[9], сидящих на краю этого ложа. Одному лет тринадцать — четырнадцать, другому на вид лет десять. Младший сидит, прислонившись к столбу, поддерживающему балдахин, тонкие ножки не достают до пола. Согнутой в локте рукой он опирается на плечо старшего. Старший, положив на колени младшего большую, украшенную позолотой книгу, опустил на раскрытую страницу правую руку. Рука красивая, нежная, словно выточенная из слоновой кости. Оба в чёрных как вороново крыло камзолах, лица удивительно белые, чёрный цвет ещё резче подчёркивает эту почти неправдоподобную белизну. Цвет волос, глаз — всё, от формы носа, бровей и вплоть до одежды, — придаёт им необыкновенное сходство — наверное потому, что это братья.

— «Благословенны видящие мысленным взором свой смертный час… — мягким, приятным голосом читает вслух старший брат книгу, лежащую на коленях у младшего. — Каждый день, каждую ночь помышляй о грядущей смерти. Чего бояться тому, кто вскоре предстанет перед Всевышним?..»

— Amen… — бесконечно жалобным голоском откликается младший.

В этот миг порыв налетевшей бури сотрясает башню, ветер завывает так громко, что кажется, стены рухнут. Младший теснее прижимается головой к плечу брата. От его движения шевелится, вспухает перина, прикрытая белой как снег простынёй.

— «Утром думай, что не доживёшь до ночи… — снова читает старший. — Ночью не желай назавтра снова увидеть утро. Превыше всего почитай готовность к смерти. Нет ничего постыднее недостойной кончины…»

— Amen! — опять произносит младший. Голосок у него дрожит.

Старший тихонько закрывает книгу, подходит к маленькому окошку и пытается выглянуть наружу. Окно высоко, не дотянуться. Он приносит скамейку, становится на неё на цыпочки. Сквозь тёмный, густой туман, окутывающий бесконечную даль, смутно просвечивает зимнее солнце. Кажется, будто оно сочится кровью.

— Сегодня опять такой же закат… — говорит старший, оглядываясь на младшего.

— Мне холодно… — откликается младший.

— Я уступил бы дяде престол, лишь бы нам сохранили жизнь!.. — шепчет, словно про себя, старший брат. Младший говорит только:

— Я хочу к маме!.. — При этих словах фигура богини, вытканная на гобелене, висящем на противоположной стене, внезапно слегка колеблется, хотя в помещении не чувствуется ни малейшего дуновения ветра.

Новый поворот сцены… Я вижу у входа в башню поникшую фигуру женщины в чёрном траурном одеянии. Лицо бледное, исхудалое, но по тонким чертам сразу видно, что это прекрасная, благородная дама. Слышен скрежет отпираемого замка, дверь открывается, появляется какой-то мужчина и почтительно кланяется даме.

— Могу я увидеть их? — спрашивает женщина.

— Нет, — с огорчением отвечает мужчина. — Я хотел бы устроить вам эту встречу, но таков запрет властей, я бессилен его нарушить. Смиритесь… Поверьте, я сочувствую вам, но… — Внезапно он умолкает и оглядывается по сторонам. По соседству, из глубокого рва, вдруг вспархивает нырок.

Женщина расстёгивает висящую на груди золотую цепочку и подаёт мужчине.

[1] Нордау Макс Симон (1849–1923) — немецкий прозаик, критик, публицист. В его труде «Деградация» (1893) дана острая критика современного Нордау человека, которого он рассматривает с позиций патологии.

[3] Колокольная башня — сооружена во второй половине XII в.

[4] Башня и ворота Изменников — вместе с надвратной башней св. Томаса сооружена при короле Генрихе III (1216–1272).

[5] Епископ Кранмер… — Кранмер Томас (1489–1556), точнее — архиепископ Кентерберийский, сторонник протестантизма, религиозных реформ. В 1553 г. был заключён в Тауэр и через три года казнён — сожжён на костре (1556 г.).

[6] Уайатт — сэр Уайатт (1521–1554), организатор антикоролевского восстания в графстве Кент. Пытался вооружённой силой захватить Лондон, но потерпел поражение. Казнён в Тауэре.

[7] Рэли — сэр Уолтер Рэли (1552–1618), военачальник, путешественник, учёный, писатель. В 1603 г. выступил против короля Якова I, был заключён в Тауэр и впоследствии обезглавлен. В заключении создал свой известный труд — «Всемирную историю», является автором стихов и политических трактатов.

[8] Война Алой и Белой розы — междоусобица, возникшая в 1455 г. и длившаяся в течение тридцати лет, в которой два феодальных дома — Ланкастерский и Йоркский — оспаривали право на английский престол. (В гербе Ланкастеров была алая роза, а в гербе Йорков — белая, отсюда название.)

[9] …Я вижу двух мальчиков… — дети короля Эдуарда IV. Старший — Эдуард, младший — Ричард. Эдуард был провозглашён королём (Эдуард V). По приказу дяди (будущего короля Ричарда III), назначенного регентом при малолетнем Эдуарде, братья были заключены в Тауэр и там убиты.