На вершине мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что же, подождем, Миша, — сказал он просто и понимающе. — Я тоже считаю, что лучше подождать.

Страшно усталые, мы задремали. Ритсланд улегся поперек штурманской рубки, я прикорнул рядом с ним, Молоков и Орлов уснули, сидя в пилотских креслах, Ивашина свернулся под бензобаком. Часа через два немного прояснело. Раздалась команда «по самолетам!» Шмидт, окруженный зимовщиками Рудольфа, произнес прощальную речь. Он благодарил жителей острова за прекрасную работу по обслуживанию экспедиции.

Много было тяжелых стартов на протяжении всей северной эпопеи, но этот побил все рекорды. Самолеты снова бежали под уклон, напоминающий знаменитый крутой спуск у Трубной площади в Москве. У берега уклон переходил в обрыв. Нам нужно было во что бы то ни стало взлететь, и Молоков решительно повел машину прямо к обрыву. Легкий толчок — и мы в воздухе. «Провалится самолет или останется в воздухе, — задавал себе вопрос каждый из нас. Если скорость достаточна — полетим, если мала — свалимся в море». Ожидание было довольно нервным. Но скорость оказалась приличной, и машина повисла над морем. Следом за нами взлетели (прыгнули с обрыва) остальные корабли. [205]

Пробив облака, эскадра вышла к солнцу. Сквозь мутную пленку просвечивали море и битый лед. Выше нас — еще один слой облаков, более мощный, но имеющий много разрывов. Флагманский корабль лег на курс, остальные подстроились и шли следом. Стрелка магнитного компаса показывала 180 градусов, курс взят точно на юг. Архипелаг скрыт облаками. То в одном, то в другом месте, пропоров облачную пелену, виднелись вершины островов. Покрытые снегом, они торчали, как сахарные головы. Высота полета росла. Альтиметр показывал 1500 метров. Слева отчеканились дикие зубчатые уступы острова Грили. Вершины гарных хребтов, слагающих остров, напоминали башни старинного замка. Склоны спускались вниз в облака и были подернуты кружевом тумана. Черные тени подчеркивали глубину ущелий.

Облака тянулись то ровные, плотные и белые, как сливки, то пористые и пенистые. Как над вулканом, клубился туман над островом Бергауза. Его гигантский конус как будто срезан ножом. Склоны величественного острова обнажены и слоисты. Вид его исключительно красив.

Затем в просветах облаков появилось море Баренца. Виден кружевной, вдребезги битый лед, редко-редко сменяющийся блинами льдин. Ритсланд взял пеленг мыса Желания, запросил погоду материка. Слева от нас шел Головин, справа Алексеев, впереди флагман. Мы летели уже четвертый час. Впереди показалась белая полоска.

— Бережок! — радостно промолвил Ритсланд.

Это видны ледниковые берега Новой Земли.

Внизу, в дырявом облачном сите, темнела чистая вода. Льда нет. Сесть тут весьма неприятно. Медленно-медленно приближался берег. Горы [206] Новой Земли начинаются прямо из облачной пены. Вот мы пересекли линию видимого берега. Туман и облака набегали на него, как волны прибоя. Самолеты летели над Новой Землей. Внизу тянулась фантасмагория первозданной природы. Заснеженные горы, обветренные склоны, дикое, совершенно немыслимое переплетение хребтов. Земля вздулась исполинскими морщинистыми складками, наспех сложенными обгорелыми караваями, гигантскими трещинами коры.

Эскадра, выйдя к Карскому морю, плыла вдоль восточного берега острова к югу. Гористый берег весь изрезан причудливыми заливами, бухтами, озерами. Там и сям в море видны скалистые островки, словно скинутые могучей рукой с угрюмого берега. Море тихо, спокойно, неприветливо. Вдали заметна низкая стена облаков. Самолеты подошли к ней под большим углом и снизились к воде. Мимо нас пронеслись жиденькие, напоминающие легкий туман облачка, затем мы прорезали, пелену, напоминающую дым гигантской трубки. И вот уже солнца нет! Мы летели под облаками, самолеты подбалтывало, изредка встряхивало. Впереди простиралась пятидесятикилометровая гладь широченного пролива — Карских ворот. Пролив открыт, чист ото льда. Возле бухты Озерной чернел ледокол «Сибиряков», потерпевший в прошлом году аварию на подводных рифах пролива. Тянулся угрюмый, неласковый берег острова Вайгач.

Новая стена облаков опускалась почти до самого моря. Мы снизились еще больше. Высота полета уменьшилась до 50 метров. В иных местах корабли шли бреющим полетом. Кругом туман. Соседних самолетов не видно. Ощущение [207] страшно неприятное: каждую минуту ждешь столкновения двух машин. Молоков вышел на берег Вайгача («Биться — так над землей», — объяснял он после.) Ритсланду и мне приказано уйти из штурманской рубки: в случае аварии она будет сплющена в лепешку. Флагман передал порядок посадки в Амдерме. Я было сунулся с этой радиограммой к Молокову, но обычно добродушный Василий Сергеевич так свирепо огрызнулся на меня, что я моментально понял: мешать ему в этот момент — преступление.

И вот, наконец, туман просветлел. Мы шли уже над самой Амдермой. Внизу белела узенькая снежная полоска. Нужно было обладать беззаветным мужеством, чтобы решиться посадить наши тяжелые корабли на эту жалкую полоску снега. Но не возвращаться же! И Водопьянов решительно повел самолет вниз. Он пробежал всю длину тщедушной площадки и остановился на самом краю. Следом сел Головин. Затем мы. Алексееву места уже не осталось. Внимательно рассчитав все, Анатолий Дмитриевич бережно подвел машину к полю и математически точно проскочил мимо нас в расстоянии полуметра. Будь расстояние больше — он сошел бы со снежной полосы на каменистую землю и разбил свою машину, будь расстояние меньше — врезался бы в наши самолеты.

Со всех сторон к самолетам бежали люди, радостно размахивая руками.

Снова на Большой Земле

С нескрываемым волнением мы высыпали из самолетов. Молоков ударил каблуком по снежному насту. Его толщина не превышала двух-трех [208] сантиметров, под ним был каменистый грунт. Участники переглянулись и рассмеялись. Впереди нас дисциплинированно, но нестройно стояло почти все население заполярного города. Их было около восьмисот человек. По дороге пылили грузовики, пыхтели тракторы, мчались конные милиционеры.

Краткий митинг — и участники экспедиции направились в город, гостеприимно распахнувший перед нами все свои достопримечательности. Далекий поселок на берегу Карского моря возник всего несколько лет назад. Разведывательные партии обнаружили там богатейшие залежи флюорита — плавикового шпата, столь нужного для металлургической и военной промышленности. Вскоре тут вырос поселок, а затем и целый город, насчитывающий сейчас несколько десятков домов и около тысячи человек населения. В поселке клуб, звуковое кино, неплохая самодеятельная труппа, больница, столовые, баня, магазин, мощная радиостанция, детский сад и ясли, школа. Народ живет дружно и бодро. В течение восьми-девяти месяцев город отрезан от внешнего мира. Между ним и ближайшими крупными населенными пунктами лежат тысячи километров непроходимой топкой тундры и северной тайги.

Добывая драгоценную руду — знаменитое фиолетовое золото, большевики вгрызались в заиндевевшие недра полярной земли. Вниз ушли бесконечные штольни и переходы, постепенно добравшиеся до горизонтов, расположенных ниже уровня моря. Флюорит залегает гнездами. Его выбирают, и в каменной породе остаются огромные пещеры фантастического вида и очертаний. Рудники освещены электричеством, и в ярком свете штольни и пещеры выглядят [209] необычайно эффектно. Горняки, однако, привыкли к своей новой родине и никакого внимания на необыкновенную красоту подземного царства не обращают. Их больше интересуют проценты выполнения дневного и месячного задания, чистосортность руды.

У берегов поселка плещется хмурое, неласковое Карское море. Долгие месяцы льды сковывают непокорную гладь прибрежного океана. И лишь в июле, когда вскрываются проливы Новой Земли, сюда, к берегам рудника, подходят пароходы. Они останавливаются на рейде, в полумиле от пристани, и катера заполняют их трюмы фиолетовым золотом. Пароходы везут бесценный груз в Архангельск, Мурманск, иностранные порты.

Ждать июля было невтерпеж. Мы торопились в Москву, в столицу Советского Союза, домой. Шмидт приказал ледоколу «Садко», везущему нам колеса, пробиваться в Амдерму. По радио мы следили за ходом сверхраннего рейса. Ледокол легко прошел по Баренцову морю, но тяжелые льды и туманы Югорского Шара заставили капитана проявить все свое мастерство и богатейший опыт. Медленно, осторожно ледокол пробивался вперед сквозь сплошную ледяную кашу. И вот на третий день нашего пребывания в Амдерме мы с волнением увидели на горизонте долгожданный дымок. Море было покрыто тяжелыми льдами, дымок приближался медленно, медленно. Наконец, корабль, столь знакомый полярникам, бросил якорь на рейде. В бинокль было видно, как по талям спустили катер и, лавируя между льдинами, он направился к берегу. Сгрудившись на пристани, мы делали различные предположения о составе едущих на катере. После недолгих препирательств решили, что [210] на берег отправились капитан и командный состав. Катер подвалил к пристани. Из него выпрыгнуло несколько молодых людей с фотоаппаратами. Они бегло осмотрели нашу группу, отыскивая глазами знакомые лица, и властно скомандовали:

— Примите веселый вид! Спокойно, снимаем!

Это были фотокорреспонденты, посланные в Амдерму московскими газетами. «Садко» привез двенадцать журналистов, фотографов и кинооператоров. С тех пор участники экспедиции не знали ни сна, ни отдыха. Они снимали нас за работой, за обедом, завтраком и ужином, во время приготовления ко сну и ночного отдыха. Особенно доставалось командирам кораблей. Представитель каждой газеты требовал рассказов об экспедиции, очерков, статей, автографов. Наиболее подготовленным к газетному натиску оказался Михаил Водопьянов. Автор «Мечты пилота» безустали диктовал статьи, воспоминания, наблюдения. Великолепный летчик, он оказался прекрасным журналистом. Каждая его статья была интересна. Алексеев, склонный к скрупулезному научному труду, забрал штурмана Жукова и, уединившись в своей комнате, за три дня написал всего одну статью. Это было монументальное исследование о льдах центральной Арктики. Молоков, любящий газеты, но боящийся журналистов, увидев ораву моих коллег, немедленно сбежал в глубь тундры, откуда вернулся поздним вечером, когда, сломленные нечеловеческим напряжением, журналисты уже спали. Однако сколько ни пытался Василий Сергеевич спрятаться от корреспондентов, они его на следующий день обнаружили в кабине самолета, атаковали, и командир корабля, [211] видя безысходность положения, сдался на милость победителей и продиктовал восемь статей.

Той порою необыкновенный снежный аэродром, на который так самоотверженно нас принял начальник рудника, растаял до конца. Всюду, докуда хватал взор, серели каменистые берега, усыпанные сверху щебнем и галькой. В тундре стояли озера талой воды, чуть зеленела убогая полярная трава. Механики день и ночь возились у самолетов, меняя лыжи на колеса. Затем они заправили все машины горючим, осмотрели в последний раз моторы, объявили состояние своего хозяйства образцовым, вернулись в поселок и накинулись на яства, доставленные ледоколом. «Садко» привез нам фрукты, овощи, свежие газеты и письма от родных. Мы знакомились с жизнью страны, вчитывались в международную обстановку, жадно рассматривали расположение фронтов в Испании. Разумеется, все отдали должное и растительным дарам щедрой Москвы. Запасы помидоров, апельсинов, яблок уменьшались с катастрофической быстротой. Через два дня после прихода ледокола Саша Погосов, в прошлом комендант челюскинского аэродрома в ледовом лагере Шмидта, а ныне уполномоченный Управления полярной авиации на борту ледокола, пришел к Шевелеву и, смеясь, доложил:

— Апельсины кончились, можете лететь дальше.

Но лететь было нельзя. Уже вторые сутки участники экспедиции не покидали радиостанцию. Валерий Чкалов со своими друзьями Байдуковым и Беляковым летел из Москвы в Северную Америку, прокладывая великий воздушный тракт между двумя континентами. Напряженно [212] и взволнованно мы следили за этим чудесным перелетом. Одинокий самолет смело боролся с циклонами, облачными фронтами и туманами, вырастающими на его пути. Вот он подходит к столь знакомому для нас острову Рудольфа, летит над ним, идет дальше и дальше к северу. Каждый мысленно восстанавливал в памяти все этапы перелета, как бы своими глазами видел льды, расстилающиеся под легендарным самолетом, трещины, разводья, торосы. Вот самолет прошел место посадки Алексеева, вот он миновал лагерь Крузе, вот он подходит к параллели дрейфующей станции, минует Северный полюс.

Ночью командиры кораблей пришли к Шмидту, доложили о полной готовности самолетов к старту, о хорошей погоде на трассе и ждали решения начальника экспедиции. Шмидт задумался.

— Нет, нам нельзя сейчас улетать, — ответил он командирам. — Пока Чкалов не будет над твердой землей, мы не имеем права продолжать путь. А вдруг что-нибудь случится с самолетом? Наши корабли стоят в полной боевой готовности, и мы в любую минуту сможем отсюда вылететь на помощь. Подождем сутки!

Краснокрылый самолет победно летел вперед. Он прошел над полюсом неприступности, над прибрежными районами Северной Америки, сообщил, что остров Патрика остался позади.

— Готовьте эскадру, — сказал Шмидт Водопьянову. — Сейчас уже можно вылетать.

Готовить, впрочем, было нечего. Механики мгновенно запустили моторы и стояли у трапов с довольными, радостными, чисто выбритыми лицами. Был чудесный солнечный день, небо раскинулось над нами бездонным голубым шатром, [213] дул теплый ласковый ветер. С явным сожалением мы уложили в крылья теплые меховые вещи. За три месяца все привыкли к ним и считали их чуть ли не принадлежностью человеческого организма, на манер собственной кожи. Механики шутливо били кувалдами по колесам, как бы проверяя, не примерзли ли они к весеннему грунту.

Быстро и легко разбежавшись, в воздух ушел флагманский самолет. Вслед за ним умчался Головин, затем стартовали Молоков и Алексеев. Взлет отряда продолжался не больше пяти минут. С воздуха поселок казался крохотной деревушкой. Далеко в море виднелись одинокие льдины, тундра была переполнена водой. Озера, речки, ручьи, лужи. Построившись, эскадра чинно плыла на запад. Алексеев выскочил было вперед — и немедленно получил отпор. В наушниках послышался четкий голос Шевелева: