На вершине мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Повреждение было найдено и тут же исправлено.

Прошло пятнадцать часов. Механики Гинкин [134] и Шмандин спали уже двенадцать часов подряд. Мы пообедали без них, жалея прервать их отдых. Гороховый суп, поджаренные охотничьи сосиски и чай с шоколадом показались изысканными яствами. Кастрюлю и миску с супом завернули в мех, чтобы сохранить пищу горячей до пробуждения механиков. Через час они проснулись и попросили есть. Пурга начала стихать. Ветер разметал тучи и прогнал туман. Солнце осветило льдину. Жуков застучал ключом:

— Погода улучшилась. Через два часа моторы будут готовы. Когда вылетим, сообщим.

Зашумели лампы Семь человек возились возле моторов, готовя их к последнему перелету. Ровно через два часа Жуков снова связался с лагерем.

— Давайте пеленг! Вылетаем.

Самолет легко тронулся с места. Плавно обойдя вокруг площадки, он повернулся против ветра. Полный газ! Машина понеслась, подпрыгивая на снежных буграх и ледяных пригорках. Стрелка указателя скорости отмечает километры в час: 60, 70, 80. Мало! Нужно 100 километров в час, чтобы машина оторвалась. Газ выключен, но было уже поздно, нам казалось, что ропаки еще далеко, а в действительности они были совсем близко. Резко взлетев вверх, самолет перескочил через ледяную гору и всей своей тяжестью в полторы тысячи пудов обрушился на снег. Инерция не была потеряна, и машина еще дважды повторила прыжки. Казалось, что самолет сейчас рассыплется на части. Все грохотало. Стучали ведра, примусы, банки, инструменты. Похоже было на то, что шасси уже нет и самолет сидит на брюхе. Но когда машина замерла, мы вышли и убедились: все [135] было в порядке. Еще два разя пытался взлететь Алексеев, но площадка явно была короткой, и самолет не мог набрать нужной скорости.

В ход пошли лопата, кирка, пешня и саперная лопатка. Шмандин и Гинкин остервенело рубили ропаки и разбрасывали по сторонам голубые куски льда. Сугробов отрубил кусок доски и расщепил ее на палочки. Я разрезал чехол. Так появилось на свет первое оборудование нашего аэродрома — восемь флажков. Мы поставили их в 60–80 метрах друг от друга. Вдоль них надо было взлетать. Между седьмым и восьмым флажками Алексеев должен был выключить газ, если бы машина не оторвалась. Впереди были ропаки. Машина зарулила, обошла группу ропаков. Крылья мешали смотреть сквозь маленькое окошко вперед. Я считал флажки. Третий, четвертый, пятый, шестой. Самолет бежал, набирая скорость. Седьмой. Надо выключать газ. Неужели Алексеев забыл? Но над восьмым флажком мы уже летели. Алексеев чувствовал, что еще 30–40 метров — и машина оторвется. Поэтому он рискнул и не убрал газ на восьмом флажке. А через 23 минуты мы прилетели в лагерь…»

Разговоры и рассказы прервал Папанин. Подойдя к Алексееву, он деловито осведомился, что где лежит, и принялся за разгрузку. Имущество станции все увеличивалось и увеличивалось. На льдине росли новые горы продуктов, горючего, снаряжения. Папанин ходил с книжечкой вокруг всех самолетов, описывал груз, как бы проверяя наличие товара. Не откладывая дела в долгий ящик, зимовщики начали сборку своей палатки. Они свинтили вместе алюминиевые трубы, перетянули их шелковыми лентами, выложили фанерный пол, или, [136] по выражению Папанина, половичок. Он все любит называть уменьшительными именами. Окончив трудовой день, мы легли спать. В лагере царит мертвая тишина. Незаходящее полуночное солнце заливает ровным светом громадную льдину. Снег искрится и переливается тысячами огней. Все спят. Тишина нарушается только шумом передатчика: радисты ищут Мазурука.

28 мая — третий день на полюсе

Мы потеряли всякое представление о времени. Весь день светло, в любой час солнце стоит на одинаковой высоте, нет ни севера, ни запада, ни востока. Всюду, во все стороны, во всех направлениях — юг. Часто, проснувшись, недоумеваем: что сейчас четыре часа дня или утра? Наши вопросы разрешает Федоров. У него в палатке висит хронометр с двадцатичетырехчасовым циферблатом. Мы бегаем к нему определять время суток.

Сегодня зимовщики закончили, наконец, сборку своей палатки. Мы называем ее «Домом правительства». По сравнению с нашими палатками — у них дворец, высокий, просторный и, пожалуй, даже красивый. Там установлены настоящие койки, имеется настоящий стол, стулья. На стене висит портрет Сталина. Пол покрыт резиновыми матрацами и тройным слоем оленьих шкур. Решив зажить культурно, зимовщики пристраивают к палатке снежную кухню. «Дом правительства» воздвигнут в центре льдины. Вокруг расположились остальные двенадцать зданий поселка. Первой стоит палатка, в которой живет Шмидт с командирами. Компактной кучкой разбиты палаточные склады и мастерские, группирующиеся вокруг снежной радиостанции [137] Кренкеля. Остальные палатки установлены под крыльями самолетов. Василий Сергеевич и Шевелев сначала поселились было вблизи центра. Но затем им показалось нецелесообразным по нескольку раз в день пересекать все поле, ибо каждый экипаж кормился в своем самолете. Тогда Молоков и Шевелев вытащили запасную палатку из крыла машины и разбили ее под крылом нашего корабля. В ней поселились, кроме них, Ритсланд и я.

Днем свежий ветер принес пургу и леденящую крупу. Все спрятались в самолеты. Каждый корабль превратился в клуб. Идут разговоры о Москве, о Харькове, о Красноярске, о далеких городах родины, волнующую силу которой мы чувствуем даже здесь, на вершине мира, отделенные от страны тысячами километров ледяной безмолвной пустыни. Пережидая непогоду, вспоминаем отдельные этапы перелета, делимся впечатлениями от пребывания на полюсе.

— Очень я разочаровался во время этого полета, — с напускной печалью заявил Фрутецкий. — Оси земного шара, оказывается, не существует. Так он и соскочить может!

Общий смех.

По всем самолетам идет «аврал»: ищут книг. Их чрезвычайно мало. На острове Рудольфа мы безжалостно выкидывали все, кроме груза будущей станции. Молоков обнаружил у себя «Обрыв» Гончарова, преподнесенный пионерами и октябрятами одной московской школы. Немедленно образовалась очередь желающих читать эту книгу в то время, когда Василий Сергеевич уснет. Он не успел еще сомкнуть глаза, как Бассейн уволок драгоценную добычу в свою палатку. [138]

Вчера вечером Спирин определил новые координаты лагеря. Мы находимся на широте 89 градусов 14 минут и западной долготе 40 градусов. Самолеты все еще по ту сторону полюса, в другом полушарии земли. Теоретически, продвигаясь к югу, мы попадаем в датский сектор. Впрочем, это понятие здесь весьма условно. Тому или иному государству принадлежат только острова и земли его сектора, воды за пределами десятимильной береговой полосы считаются ничьими. Но лед — не вода. И сейчас юристы корпят над всевозможными положениями и законами, уточняя, к чему приравнять лед — к твердой земле или зыбкой воде. Одна из английских газет прислала по радио О. Ю. Шмидту запрос: кому по его мнению, принадлежит полюс? Запрос долго дебатировался в палатках лагеря. Шмидт, смеясь, резюмировал наши споры (не оглашая, однако, своего резюме по радио):

— Англичане говорят, что море принадлежит тому, у кого сильнейший флот. Мы можем сказать, что полюс принадлежит тому, у кого сильнейшая авиация.

29 мая — четвертый день на полюсе

Мы обжились и привыкли к полюсу. У всех сложился твердый режим, у экипажей завелись даже свои традиции.

— Быстро человек осваивается, — говорит Водопьянов, — кажется, век тут живем.

Все занимаются своими делами. Зимовщики безустали благоустраивают станцию и одновременно ведут научные наблюдения. Механики ковыряются в моторах, радуясь каждому пустяковому непорядку, лишь бы не сидеть без [139] дела. Штурманы приводят в идеальное состояние дорожные записи.

По обыкновению, с аппетитом позавтракали. На завтрак — гороховый суп, куриные котлеты, какао. Василий Сергеевич, шутя, советует варить невкусно: меньше будем есть. Зимовщики на нартах развозят все свои вещи по трем базовым кучам: если нечаянная трещина поглотит одну, две останутся.

Диксон сообщил координаты Мазурука, мы с ним до сих пор прямой связи не имеем. Командование решило послать на поиски наш самолет. Молоков с готовностью согласился. Начали собираться. Вместе с нами летит Шевелев и самые «глазастые» во всем отряде.

— Василий Сергеевич, палатки и опальные мешки брать с собой?

— Обязательно! И не забудьте винтовки и патроны. В Арктике летаем!

Взяли на всякий случай еще несколько банок папанинских продуктов, все подогревательные лампы, чехлы, стремянки, лыжи, нарты. Спирин принес Ритсланду последние координаты Мазурука: широта 89 градусов 30 минут, долгота западная — 105 градусов. Быстрый разбег, отрываемся легко. Алеша установил солнечный указатель курса. Машину ведет Молоков. В штурманской рубке — Шевелев и Гинкин, в центре фюзеляжа у окон — я и Гутовский, в кабине механиков — Ивашина и Фрутецкий. Все вооружены биноклями. Лед нестерпимо блестит, глаза ломит от яркого света. Впечатление такое, будто кто-то под веки насыпал песку. В поле бинокля — неисчислимое количество подозрительных точек, пятен и тире. Шевелев бегает от одного к другому, проверяет наблюдения. Внизу тянутся большие поля, размежеванные [140] трещинами. Постепенно лед становится мельче, разводья шире. Это странно. На таком небольшом сравнительно расстоянии столь разная ледовая обстановка. Слева от нас высится стена тумана. Солнце подергивается облаками, и вскоре пилоты переходят с солнечного компаса на гироскопические приборы.

Пролетев прямо по курсу около 100 километров, Молоков повернул направо. Самолета нигде не видно, хотя Ритсланд привел корабль точно в пункт, указанный координатами. Стромилов держит непрерывную связь по радио с лагерем и Диксоном, попутно выслушивая чуть ли не весь земной шар. Через шесть минут Молоков снова повернул корабль, на этот раз к лагерю. Таким образом получился треугольник с предполагаемым местом посадки Мазурука в центре. Но в центре Мазурука не было, как не было его и по сторонам. Видимо, координаты были неточны. Молоков высказал предположение, что самолет может находиться слева — в тумане, но искать его там было, конечно, бессмысленно. Лагерь мы увидели на расстоянии 25–30 километров. Вскоре мы были уже над ним. Молоков повел самолет на посадку. Стромилов сматывал антенну и в это время принял следующее:

«Алло алло говорит РК (позывные самолета Мазурука) работаю на волне 625 метров тчк нас все в порядке тчк работу РМ (позывные самолета Молокова) слышу тчк буду работать 20 часов».

Наконец-то мы непосредственно услышали друзей! За четверть часа до назначенного срока Стромилов сел за приемник. Параллельно на флагманском самолете слушал Иванов, на [141] самолете Алексеева — Жуков, в своей рубке — Кренкель. В 20 часов Стромилов заорал:

— Вылезает! Приготовьте передатчик.