Поднявшись на крылечко и отворив дверь из сеней в прихожую, не сразу понимаю, что это такое: ад какой-то! Прихожая вся полна едкого дыму, в дыму багрово коптит на столе лампочка, а из дымной печки красными языками вырывается пламя. Старик, сидя на полу на коленях, топит. Он энергично, с сухим треском, ломает костлявыми руками бурьян, пихает его в печку, и огонь вместе с клубами дыма то и дело вышибает назад.
Я хлопнул дверью, входя, я подхожу к самой печке, но старик или не слышит, или не хочет слышать. Он не оборачивается, ломает, пихает и глядит с тем странным вниманием, с которым люди всегда глядят на огонь, Он в замызганном, ссохшемся от времени полушубчишке и в моей старой шляпе. Глаза у него от дыму красны, как раны, плачут, но он, не обращая на это внимания, глядит. Лицо морщинистое, китайское, с ощипанной седой бородкой.
— Здравствуй, Ефрем. Что не спишь, один сидишь?
Он точно сразу просыпается и дико взглядывает на меня. Потом крепко, отрывисто:
— Как один?
— Да как же, все давно спят, один ты сидишь.
— Я не один.
— А с кем же?
— С богом.
— А затопил почему?
— Почему! Лег было, да холодно. Застыл весь. Тебе хорошо в теплых хоромах.
— И трубу, верно, не открыл как следует — ишь сколько дыму напустил.
— Не достану я ее открыть, как следует. Открыл как попало, затопил и сижу… Вот так и живу, ночь в день оборачиваю. Да. Другие померли, а меня земля забыла. Что ж делать! Хочешь, не хочешь — живи!
— Это правда. А у тебя ведь, кажется, и родных никого нету?
— Захотел родных!
— И детей не было?
— Были, да сплыли. А жена — на кой она мне ляд?
— Все вдвоем-то лучше.
— С лучком! По могилам вдвоем не лежат.
— Так. Значит, плохо дело?
— Чужая печка холодна.
— А на свою не хочешь. Кто ж виноват? Ведь у тебя, говорят, свой дом есть?
— Сам же и виноват. Дома во сто раз скучнее. Забота да обуза. Забота да скука, только и всего… А тут я как птица. Встал и ушел, только и всего.
Помолчав:
— Да и дом-то мой — одни чурки. И земли нету.
— Ну вот, теперь лучше, говорят, будет. Теперь революция. Слышал небось?
— Какая еще такая революция?
— Такая, чтобы, значит, всем стало лучше.
— Никогда этого но будет.
— Как не будет? Вот тебе, например, земли дадут.