— Ты всегда был одинок, потому-то общество этих детей, а потом мисс Кью так много значило для тебя.
— Дети-то остались при мне.
Он медленно качнул головой.
— Ты и дети — единое существо. Уникальное.
— Он ткнул в меня трубкой. — Одинокое.
Кровь запульсировала в моих ушах.
— Заткнись, — бросил я.
— Сам думай, — тихо отвечал он. — Твои возможности почти безграничны. Ты можешь получить все, что захочешь. Но ничто не избавит тебя от одиночества.
— Заткнись! Все одиноки.
Он кивнул.
— Но некоторые умеют справляться с этим.
— Как?
Помедлив, он произнес:
— Есть нечто, неведомое тебе. И слово, обозначающее это понятие, для тебя — пустой звук.
— Говори, я слушаю.
Он окинул меня странным взором:
— Иногда эту штуку называют моралью.
— Кажется, ты прав. Хотя я и не знаю, о чем ты говоришь. — Слушать его дальше у меня не было желания.
Он пересек притихшую комнату и уселся за стол. Я нагнулся к нему, и он уснул с открытыми глазами. А потом я взял термос и наполнил его. Расправил уголок ковра, покрыл изголовье кушетки чистым полотенцем. Потом подошел к столу, выдвинул ящик и увидел магнитофон. Словно протянув руку, я вызвал Бини. Она выросла рядом, широко открыв глаза.
— Посмотри-ка сюда, — обратился я к ней. — Я хочу стереть эту ленту. Спроси у Малыша, как это сделать.
Она моргнула и как бы затряслась, а потом склонилась над магнитофоном. Постояла, исчезла, вернулась. Шагнула вперед. Нажала две кнопки, дважды щелкнула переключателем. Лента с писком закрутилась назад мимо головки.
— Хорошо, — сказал я ей, — готово.
Она исчезла.
Взяв куртку, я направился к двери. Стерн все сидел за столом, уставившись перед собою.
— Хороший охотник за головами, — пробормотал я. Чувствовал я себя просто здорово.
Снаружи я помедлил, затем вернулся в кабинет.
Стерн поглядел на меня:
— Садись-ка сюда, сынок.
— Извините, — отвечал я. — Простите, сэр, ошибся дверью.
— Ничего, — отвечал он.