Ирония жизни в разных историях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Как не знаешь? — говорю я.

— Вот так, не знаю, потому что речь идет о том, что я открыл, — говоришь ты. — А открыть и знать — это не одно и то же.

— Подобно тому, как это было однажды с нами в метро, — говорю я, — когда двери поезда медленно закрывались, а я все еще стояла на платформе прямо позади тебя, ты вошел в вагон, и двери захлопнулись, прежде чем я смогла войти, помнишь?

— Ну конечно, помню, — говоришь ты.

— И мы стали разговаривать друг с другом жестами через двери вагона, — говорю я, — а затем поезд тронулся, и ты что-то повторял через стекло, но я совсем не понимала, что ты пытался мне сказать.

— Набережная, — говоришь ты. — Я сказал тебе «Набережная». Я хотел, чтобы мы встретились на «Набережной».

— Но я даже приблизительно не могла догадаться, какое это может быть слово, — говорю я, — видела только твой рот, как ты все время старательно что-то выговаривал, но не слышала, и тогда твой вагон, весь в огнях, скрылся в темноте вместе с остальными, идущими следом вагонами и их пассажирами, и остался только открытый зев туннеля и щиты с рекламой алкогольных напитков и авиакомпаний, а ниже них были рельсы, такие всегда блестящие, аж трудно поверить в то, что они опасны для жизни, так ярко они блестели, и я стояла там и не могла сообразить, что же ты мне пытался сказать, потом попробовала повторить артикуляцию твоего рта своим собственным ртом, но все, что из этого получилось, было слово «омбудсмен»[2].

Теперь мы оба хохочем. Крутимся на теплом месте кровати, которое мы нагрели. Ты повторяешь это слово, и в темноте я чувствую на себе твое дыхание.

— Ну надо же, омбудсмен, — говоришь ты.

— Боже мой, омбудсмен, — говорю я. — Тогда я даже не знала, что это слово означает. Да я до сих пор не знаю его значения. Все никак не могла понять, почему ты мне говорил это слово. Постоянно думала, что, вне всякого сомнения, должно быть что-то совершенно иное. И тогда на ум пришло слово «смятение»[3].

— Смятение, придумаешь тоже, — говоришь ты. — Вот-вот. Давай встретимся на станции «Смятение». Я буду ждать тебя в «Смятении».

— Но ведь мы и вправду пришли в смятение, — говорю я, — и кто угодно в такой ситуации, когда один уже в поезде, а другой еще на платформе, и между ними захлопнулись двери, возможно, тоже почувствует некоторое смятение. А что, если ты говорил мне не одно, а два слова, неожиданно пришло мне в голову. Что-то наподобие «смущает меня» или «стесняет меня». И к тому же на платформе никого кроме меня не осталось; чуть позже появились другие люди, которые ожидали прибытия следующего поезда, и, когда их поезд пришел, одни садились в вагоны, другие выходили, а я все еще стояла, разговаривая сама с собой, пребывая в смятении, нет, в смущении, или нет, скорее в служении.

Мы хохочем, повернувшись друг к другу лицом. Потом снова воцарилась тишина, и я не понимаю почему, но ты опять погрузился в свои мысли. Интересно, думаешь ли ты сейчас о той ночи, когда не пришел домой. А я в эту минуту думаю о той моей другой любви, потому что тогда я стояла на платформе, поезда чередой приходили и уходили, и все время вокруг меня перемещался поток людей и спертого воздуха метрополитена, и я все никак не могла решиться сесть в следующий поезд и выйти на следующей станции, чтобы увидеть, ждешь ли ты меня там? Но что делать, если я приеду туда, а тебя там нет? Хуже, если я поеду дальше, а ты в это время решишь вернуться, чтобы найти меня. Возможно, лучше пойти в то кафе, где мы только что были, думаю я. Или в одно из наших любимых мест, где мы обычно ужинаем, или туда, где сходятся все дороги и где стоит цветочный магазин, или в «Китайское подворье», или в ресторан на открытой крыше и ждать тебя там. И если все мои попытки потерпят неудачу, я смогу возвратиться на центральную станцию и успеть на поезд домой.

Но все, что приходит в голову, пока я стою там на грязной платформе, и все, что мне на самом деле хочется сделать, так это закрыть глаза и утонуть, потому что вокруг меня на многие мили разверзлась старая полость метрополитена, а над ней снаружи раскинулся зимний город, который, как я думала, мне хорошо знаком, но только теперь он не поддавался описанию, как море, и я была словно брошенный камень, опускающийся на его гнетущее дно.

Дом вокруг нас скрипит. Я прижимаюсь к тебе в кровати. Теперь скрипит кровать. Ты тоже прижимаешься ко мне, и это вселяет в меня надежду, столь откровенную, что даже боюсь в этом признаться. Все еще слышен запах камина и тлеющих в нем угольков; сегодня вечером я так сильно ощущаю запах этого времени года, как обычно бывает только в самые первые минуты его возвращения, прежде чем привыкнешь к нему, и когда уже забыт его запах, и тут вдруг он снова витает в воздухе, и все вокруг приходит в движение и возвращается в прежнее состояние.

Я уткнулась в твою кожу. У тебя свой запах. Ты всегда пахнешь по-своему, хотя у твоего аромата есть разновидности, это я знаю; летний запах сочных листьев и пота, осенний запах с привкусом дыма, зимний запах огня и чистой потертой шерсти, весенний запах не могу точно вспомнить и жду той минуты, чтобы снова его узнать.

Ты наклоняешься и шепчешь мне на ухо.

— Приведи меня в смятение, — говоришь ты. И твои слова звучат так тихо, как дыхание.

— Что? — говорю я.

— Заставь меня смутиться, — говоришь ты.

— Ладно, — шепчу я. — Я смогу это сделать, если ты разотрешь меня.

— Хорошо, — шепчешь ты в ответ. — Но только вдохнови меня. Хочешь, я вдохновлю тебя?

— Хочу, — говорю я. — Пожалуйста. Начинай.

Ключ упал на циновку, и я прекратил смеяться.

Я стоял у входной двери и прислушивался.

Попробовал проверить через окно. Ничего не было видно, кроме моего собственного отражения и отражения комнаты позади меня. Пройдя по комнате, я выключил все лампы и снова подошел к окну, надеясь что-то увидеть.

Вернулся в кухню допить чай. Некоторое время постоял там с чашкой в руке. Потом двинулся назад через столовую и гостиную и пошел наверх, где ходил с чашкой из одной комнаты в другую. Я старался сделать вид, будто чем-то занят, хотя вокруг не было ни души и никто не следил за тем, делаю я что-либо или нет; все комнаты были пустыми. Ты там осталась без пальто. Погода скверная. Я открыл окно спальни. Мокрый снег больше не шел; я выглянул на дорогу.

Только мокрые автомобили, припаркованные возле домов, и все.

Я захлопнул окно и закрыл его на замок. Я и вправду всегда беспокоился о тебе, а ты, где бы ты ни была, ты, разумеется, даже не вспоминала обо мне, что больше всего раздражало. Все, что меня окружало в комнате, так это только вещи. Вот моя щетка для волос на комоде, хотя фен, которым мы пользовались вместе, определенно твой. Комод мой; он достался мне от матери. Кровать была общей. Пуховое одеяло — твоим. Тогда я решил перейти в ванную комнату, где меньше всего вещей. Я смотрел на пустую ванну. Ее поверхность была в ужасном состоянии, с тех пор, как мы купили этот дом, эмаль в ней ни разу не обновляли.

Теперь я собирался спуститься вниз, подумал, что можно сесть там и отыскать в «Желтых страницах» эмалировщиков ванн, а завтра позвонить по выбранным номерам, чтобы узнать расценки. Вот именно в этом и состоит жизнь — все в доме наладить, чтобы работало без перебоев и было в хорошем состоянии, — поддерживать огонь домашнего очага. А когда занимаешься новой эмалировкой ванны, хотя другие, по-видимому, более важные дела еще не завершены, так это и есть выживание.

[2] Омбудсмен — должностное лицо, занимающееся разбором жалоб.

[3] Embankment, ombudsman, embarrassment — созвучие слов.