Плотоядное томление пустоты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

БУДЬ ТЕРПЕЛИВЕЕ ВСЕХ; ТЫ ОДЕРЖИШЬ ПОБЕДУ, КОГДА НАУЧИШЬСЯ ТЕРПЕТЬ ПОРАЖЕНИЕ.

С двадцати двух лет нам позволено спускаться в долину к самкам. Они знают об этом и ждут нас, чистые и влажные, майскими ночами, с раздвинутыми и задранными кверху ногами, чтобы лоно их могло смотреть, подобно глазу, на вершины. Мы падаем в темноте на нетерпеливые тела, изливаем пахнущее камнем семя и в момент оргазма срезаем их волосы, чтобы удлинить веревки — единственное наследство, полученное от отцов. Сплетенные из женских волос, с воспоминанием о сладострастной ночи, веревки эти прочны и ароматны. Они зовут нас подниматься вверх, обещая в конце гигантское влагалище, готовое поглотить нас и вновь породить в другом, совершенно непохожем на этот мире, где все мы втайне мечтаем существовать. Да простит нас Генерал!

Теперь понимаете, почему необходимо полагаться на меня? От несчастного Кондора осталось только белое оперение вокруг шеи. Хотя оно горит лучше других частей тела, огонь добирается до него в последнюю очередь. И вот настает трагическое мгновение: обугленный скелет в языках пламени. Мрак окончательно отступает, сияние видно на сотни километров, Анды напоминают окровавленный хребет. Вот он — последний миг. Клюв раскрывается, сожженные легкие напрягаются для предсмертного свиста, — он жалобнее любой колыбельной. Плачут гранитно-розовые бабочки; море, ветер, мошки, альпинисты — плачут все, кроме вас. Наверное, ветеринары — единственные, кто нечувствителен к боли Кондора? Ну да, в доме повешенного не говорят о веревке. Стон разносится от горы к горе, закрытые наглухо сердца распахиваются настежь — а вы не слышите? Как такое возможно? Благородный скелет превращается в белое известковое облако и прокладывает путь ночи. Тьма снова царит над землей. Давайте зажжем фонари, крошечные глазки света, сиротливо мерцающие посреди безмерного горя. Вокруг нас витает черное яйцо. Снова разъединение, немота, изгнание. Лучше вам вернуться назад: вы ничего не видели и не слышали. Кондор погиб напрасно. Ветер прилетит разметать его кости и разорить гнездо. Урок пропал зря, секрет отныне недоступен никому. Вершины напрасно будут пересекать столетия. Одна только верная муха, через века, никем не слышимая, грустным жужжанием передаст Истину птицам смехотворных размеров. Ребенком я однажды спускался повидать свою мать: она жила обнаженная в пещере, считая себя девой и святой. Увидев меня, единственного сына, мать сквозь слезы поведала мне такую легенду:

«Король той страны был в отчаянии: королеву постигла «ледяная болезнь», уже убившая почти всех его подданных. Один в своем дворце, король рыдал без конца. Кто мог помочь ему? Верный Кондор почтительно подошел к королю и сказал, что в королевстве живет знахарь, знающий лекарство от недуга. Повелитель принялся умолять Властелина Воздуха, чтобы тот разыскал врачевателя. Кондор полетел над горами, над безводными пустынями, преодолевая грозы и ураганы, и, отразив нападение медведей, достиг жилища знахаря и спросил, может ли тот излечить королеву. Индеец побледнел, сказав: «Да, но.» Кондор торопился и не желал выслушивать объяснений. Он посадил знахаря себе на спину и направился обратно. По прибытии во дворец король бросился к нему, расцеловал, поблагодарил и потребовал от индейца выдать секрет лекарства. Тот, бледный как смерть, выговорил с мучительным трудом: «Она избавится от ледяной болезни, только выпив всю кровь этого кондора». Верная птица расправила крылья, клюнула себя в грудь и с несказанной нежностью приблизила рану к губам королевы».

Что ж, уходите, ваша наука теперь бесполезна! Спускайтесь по волосяной веревке на землю. Вы пересечете заброшенное кладбище, дойдете до развалин станции и сядете в поезд лунатиков. Он доставит вас прямо в крепость, где находится Генерал. Передайте ему вот что: «Это был последний из Кондоров. Просим Генерала установить на всех вершинах большие экраны, чтобы беспрестанно показывать его изображение. Пусть слышится его свист и хлопанье крыльев в полете. Пусть однажды настанет день и распахнутся ворота золотого города, который мыслит».

7. ЭТО ТЕНИ…

Альпинист предупредил нас, что в этих безлюдных местах дорогу скрывает Каманчака, — теплый, но предательский туман, постепенно пробирающий до костей и мешающий видеть дальше, чем на полметра. В молочно-белом облаке — вероятно, из-за столкновения многочисленных потоков воздуха, — обозначаются фигуры, которые существуют несколько секунд и затем исчезают. Но они настолько бесстыдно-откровенны, что надолго запечатлеваются в памяти. Это лица, искаженные жуткими гримасами, тошнотворные женские тела, замученные пыткой, уродливые псы, пожирающие чьи-то щупальца, мягкие опухоли, завихрения, вызывающие рвоту.

Альпинист посоветовал миновать этот участок пути, все время освещая дорогу при помощи телевизора, который он нам вручил. Мигающий, мертвенный свет экрана слегка разгоняет туман, звуки нарушают тишину. (Мы не можем беседовать между собой, потому что каждый говорит одно и то же, словно из трех ртов доносится один и тот же голос). Неважное средство: несмолкающая речь Генерала превращает нас в тени.

САМЫЙ КОРОТКИЙ ПУТЬ ОТ ВАС КО МНЕ ЕСТЬ САМЫЙ ДЛИННЫЙ. КОГДА ВЫ РЯДОМ СО МНОЙ, ТО НЕ ВСПОМИНАЕТЕ ОБО МНЕ; КОГДА ВСПОМИНАЕТЕ ОБО МНЕ, ОТДАЛЯЕТЕСЬ ОТ МЕНЯ; КОГДА ОБСУЖДАЕТЕ МОИ ДЕЙСТВИЯ, ИЗМЕНЯЕТЕ МНЕ; КОГДА ДАЕТЕ МНЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ, ЛЖЕТЕ; КОГДА ИЩЕТЕ МЕНЯ, ТЕРЯЕТЕ; КОГДА ВИДИТЕ МЕНЯ, ВИДИТЕ САМИХ СЕБЯ.

Слова его, точно очертания Каманчаки, живут несколько мгновений, а потом, превратившись в многоголосое эхо, напоминающее траурную мессу, теряются в закоулках гор. Каждое из них таит в себе скорпионье жало. Все выглядит грамматически безупречно, однако содержание настолько неопределенно, что ускользает от нас, оставляя безграничный простор для толкований. Между слогами ощущается угроза, немая, но оттого не менее действенная. Любое, самое безобидное слово в устах Генерала становится острым ножом. Откуда ждать слов жизни, если говорит сама Смерть?

ЧТОБЫ ОБРЕСТИ ПАМЯТЬ, ЗАДАВАЙТЕСЬ НЕ ВОПРОСОМ «КТО Я?», А ДРУГИМ: «ГДЕ Я?». ЗНАЯ, ГДЕ НАХОДИТЕСЬ, ВЫ ОБРЕТЕТЕ СЕБЯ. ЗНАНИЕ ТОГО, ГДЕ ВЫ НАХОДИТЕСЬ, ПРИДЕТ ЧЕРЕЗ ЗНАНИЕ ТОГО, ГДЕ ВЫ НЕ НАХОДИТЕСЬ. ОТ ОТРИЦАНИЯ К ОТРИЦАНИЮ ВЫ ПРИДЕТЕ К ВЕЛИКОМУ УТВЕРЖДЕНИЮ. МНЕ ЯСНО ВИДНО, ЧТО ВЫ НЕ НАХОДИТЕСЬ НИГДЕ, НИ В СОБСТВЕННЫХ ТЕЛАХ, НИ В СОБСТВЕННОМ МОЗГУ, ВЫ НАХОДИТЕСЬ ВО МНЕ. Я — ЭТО ВЫ, А ВЫ ПОПРОСТУ НЕ СУЩЕСТВУЕТЕ!

Лучше уж выключить это отвратительное устройство и выбросить его в гниющий океан! О-о! Он плывет по липкой жидкости свободно, словно медуза! Хохот Генерала настолько силен, что с гор низвергаются лавины. Мы вынуждены увертываться от летящих сверху камней, нас неутомимо преследует тускло-лишайный свет аппарата, плавающего близ берега. Генерал не перестает смеяться, но облик его меняется. Пелена тумана воспроизводит все эти превращения в гигантски увеличенном масштабе.

ОБРАЗ МЕНЯ САМОГО СО ВСЕМ ХУДШИМ, ЧТО ЕСТЬ ВО МНЕ! ОБРАЗ МЕНЯ САМОГО КАК ОБЫЧНОГО ЧЕЛОВЕКА! ОБРАЗ МЕНЯ САМОГО КАК ЧЕМПИОНА, ГЕРОЯ, СВЯТОГО И ГЕНИЯ! ОБРАЗ МЕНЯ САМОГО КАК ЧИСТОГО СОЗНАНИЯ! ОБРАЗ МЕНЯ САМОГО КАК АЛМАЗНОГО КРИСТАЛЛА! ОБРАЗ МЕНЯ САМОГО КАК МАГИЧЕСКОГО ЖИВОТНОГО! ОБРАЗ МЕНЯ САМОГО КАК СИЯЮЩЕЙ СФЕРЫ! ОБРАЗ МЕНЯ САМОГО КАК ВЕЛИКОЙ ЧЕРНОЙ МАТЕРИ!

Телевизор застревает в водорослях. Дым, несколько вспышек, — и он гаснет. Сотни тысяч бесформенных пятен отделяются от фигур и ползут к нам. Тени камней прилипают к нашим теням. Словно огромные птицы, опускаются тени гор и тоже прилипают к нашим. Нас окутывает ночь. Мы будто заперты в черной бутылке. Мы лишены тел, лишены имен. Мы хотим, чтобы вселенная стала одним огненным солнцем.

Рой свечей говорит о том, что мы прибыли на заброшенное кладбище.

8. ЭТО ПОКОЙНИКИ…

Эй, мертвенькие, не проходите мимо! Как это вы хотите попасть на разрушенную станцию и сесть в поезд лунатиков, если я здесь? Кладбище вовсе не заброшено! Вы правильно сделали, что пришли сюда. Новые постановления прямо-таки перевернули страну, и уже не знаешь, где упокоиться. Кладбища — с тех пор, как по закону стало разрешено вспоминать только Генерала, — вышли из моды. К чему тратиться на мавзолеи, ниши, могилы, если никому не позволено запечатлеть на них свое имя? Вождь, как вы уже имели возможность заметить, требует, чтобы на каждой мраморной плите был только экран для показа фильма о нем самом. Улыбаясь, он вскидывает руки в белых перчатках: «Добрый-день-как-вы-я-отлично-благодарю-вас!» — и так без конца. Под каждым памятником — разумеется, символически, — покоится Генерал. Все для него: цветы, рыдания, прощальные речи и — что уж слишком — соборование. Особый указ строго предписывает умирающему облачаться в военную форму. надевать черный парик и напомаженные усы, будь то мужчина, женщина или ребенок. Один Генерал имеет право на смерть. Он, и только он может, должен и хочет попасть в историю. Поэтому сегодня люди предпочитают кремацию. Закончить свою жизнь горсткой праха в жестяной банке. Нас, могильщиков, приглашали работать в крематории. Мои товарищи с удовольствием согласились: прогресс ведь не остановить. Гроб кладут, как цыпленка, в печь, нажимают кнопку и — раз-два — проблема решена! Да, конечно, закопанные мертвецы создают массу трудностей: ими надо заниматься, поддерживать могилы в чистоте, распугивать червей, приносить по утрам цветы, избавлять их от скуки долгими беседами, целыми часами подстригать им волосы и ногти. Днями напролет заполнять урны защитного цвета смесью из костей и пепла, а затем спать свинцовым сном, надышавшись омерзительным запахом, — я предпочитаю всему этому копать землю собственными руками. У меня от этих занятий пальцы давно в мозолях: вырывать ямы радостно, как собака, прячущая кость, вдыхать аромат могил, такой же, как у свежего хлеба или у нетерпеливой самки. Ничто не сравнится с минутой, когда ты зажигаешь свечи темной ночью! Именно тогда мертвые начинают разговаривать под безликими плитами. В наши дни больше, чем когда-нибудь, они жаждут поведать свои истории. Если честно, то в какой-то там шишке не найти ничего загадочного, ничего притягательного. В то время как ненужная, но неповторимая жизнь рядового покойника — это подлинная поэма. Только недолгое и непрочное трогает по-настоящему, и задача художника — сохранить его, подобно изысканному аромату, в своей памяти. На самом деле я хороню мертвецов в своей голове. Идите же ко мне, дорогие усопшие! Прежде чем упокоить в трех ямах, вырытых с величайшей любовью, я познакомлю вас кое с кем из соседей; не со всеми, ибо рассказ о чудесной жизни каждого займет не меньше года. Как? Вы хотите знать, где садятся на поезд лунатиков, и больше ничего? Вы хотите расстроить меня, сказать. что вы не покойники? Нет, покойники! Просто не сознаете этого! Желаете знать правду? Все жители страны — покойники. Единственный живой — это Генерал. Остальных я бы похоронил. Дело живых обречено: сегодня большинство считает, что нормально быть мертвым. Раньше уход из жизни сопровождался пышной церемонией: слезы, душераздирающие крики, попойки, шуточки, жаркое совокупление под гробом. Сегодня это все равно, что прожевать бутерброд. Люди умирают, не пикнув. Крышка гроба, в который кладут немногих, кто предпочитает лежать под землей, — не скрипит, гвозди входят в дерево без малейшего сопротивления. Катафалк проезжает, ни разу не остановившись на светофоре. Похоронная процессия прибывает на кладбище раньше времени. Гроб плавно опускается, держась на веревках. Рабочие — мастера своего дела, управляются так быстро и так искусно, что стоит последнему комку земли слететь с лопаты, и никто уже не отыщет места, где покоится усопший. Минута — и участники процессии забыли, зачем они здесь. Все возвращаются в город, будто с пикника. Нет, моим мертвецам есть что порассказать! Вот, например, под этим крестом лежит брат Браулио, святой, не признанный церковью. Он был священником, но ни одна душа об этом не знала, потому что брат одевался в комбинезон. Браулио обрек себя на добровольную бедность и жил на севере страны, среди добытчиков селитры. Он считал, что чудеса должны быть маленькими, незаметными, дабы не огорчать тех, кого не коснулась благодать. Поэтому Браулио творил из ничего розового фламинго, который появлялся в стае розовых фламинго; менял старые сандалии шахтера на точно такие же старые сандалии; и, наконец, поднялся над землей. ровно на миллиметр. Так он парил двадцать лет, но никто этого не заметил. Когда разразился кризис и шахты закрылись, он, тронутый всеобщей бедой, молился, пока все его тридцать два зуба не стали золотыми. Затем, улыбаясь, он предстал у муниципалитета перед толпой безработных, выпрашивавших миску бесплатного супа. Золото пробудило в нуждающихся такое вожделение, что ему выбили все зубы.

Но я вижу, ваши жесты выдают нетерпение. Вы хотите уйти? Мои истории наскучили вам? Ни разу не встречался с такими необщительными покойниками! Ну же, чуточку патриотизма! Мы все — граждане царства мертвых! Жизнь других мертвецов — это и наша жизнь. Мы едины. Терпение. Ночь длинна. Поймите же, сюда никто не приходит уже давно, мне перестали присылать жалованье. Я-то ладно (так или иначе, я найду что надеть и поесть: если у меня протерлись брюки, кто-нибудь из покойников одолжит свои, — они очень любезны и ни в чем не отказывают), но у кладбища свои потребности: веревки, кирки, лопаты, цемент, метлы, краски, удобрения, нафталин, зубная паста, косметика и так далее. Как быть? Пришлось потихоньку продавать мраморные плиты. Банкиры обожают облицовывать ими стены своих домов. Не знаю, до чего мы докатимся, если так пойдет и дальше. Кладбище станет пустыней, козы и овцы будут гадить на могилы достойных людей. Да ведь это уже началось! Посмотрите на этот участок, с виду пустой. Лучший из местных памятников: величественный невидимый дворец, громадный и уютный одновременно, — наш семейный склеп. Мой отец построил его, возведя стены, прозрачные для всех, но для меня — синие. С самого детства я наблюдал, как давший мне жизнь работал — неутомимый труженик — с невидимым веществом, тщательно отделывая здание, так что я запомнил во всех подробностях очертания стен, колонн, ниш, обрамлявших залы, лестницы и молельни, равных которым по размерам нет ни в одной церкви. Воздух — благороднейший из материалов: он легко поддается обработке, принимает и сохраняет любую форму, не осыпаясь, не разрушаясь под воздействием ветра, что спускается с Анд и предлагает ему совершить предательство, сбежав в сторону океана. Стены, невидимые вам, устояли под напором времени. Целые и невредимые, они остались стоять только из любви к нашей роду, из любви ко мне, его завершителю. Я не осмеливаюсь просить вас оценить должным образом это великолепие: ваши руки, мертвые руки, потеряли необходимую чувствительность, а перегородки здания, словно хрустальные, ломаются от неосторожного прикосновения. Мы, живые люди, способны обращаться с этим творением как надо, но глупые бабочки. Без стеснения они летают над участком, как если бы стен не существовало, и тем подают дурной пример остальным существам. При малейшем небрежении с моей стороны прибегают собаки и мочатся на главный алтарь. Уж не знаю, каким чудом до сих пор все не обвалилось.

— Не обвалилось, потому что тут ничего нет!

— Вы что, рехнулись? Черви выели вам мозги?

— Уже несколько часов мы пытаемся выяснить, где станция! Ответьте же! Хватит изображать гида для посетителей-извращенцев! Нет никакого невидимого склепа! Глядите: мы ходим взад-вперед по пустому участку, туда и обратно, и ничто не обрушается!

— Это доказывает лишь, что вы бесплотны! Вы — пропащие души, а не честные трупы! Гнусные призраки, меня-то вы не обманете!

— Это вы нас не обманете! Мертвые не разговаривают!

— Разговаривают! Вы, например. Хватит, пора навести порядок. Каждому свое место. Перестаньте спорить и ложитесь в три свежевыкопанные могилы!

— Послушайте, сударь. Чтобы упокоиться здесь, вы должны доказать правдивость своих слов. Если под этим камнем лежит кто-то, пусть он объявится перед нами!

— А, вы про барона де Токорналя? Дворянин и мыслитель. По его мнению, для того, чтобы плебеи работали, кучка аристократов должна пожертвовать собой и не работать. Они должны совершить великую жертву и не нуждаться ни в чем, чтобы народ, движимый голодом, мог трудиться. Чтобы эти несчастные, к которым он просто прикипел душой, жили в повиновении, он обязан был беспрестанно отдавать приказы! Барон встретил прекрасную смерть: на каждом пальце он носил по золотому кольцу, покрытому свинцом, желая в одиночестве наслаждаться своими сокровищами. И вот свинец погубил его! Если вы хотите, чтобы барон покинул место своего погребения, вам нужно притвориться его новыми слугами. С тех пор, как его похоронили, он мечтает вновь обрести лакеев.

— Мы хотим узнать правду, раз и навсегда! Давайте, разройте могилу, скажите, что слуги его прибыли!

— Нет надобности. Барон бесплотен, дух его проявляется во мне. Когда я впадаю в транс, то становлюсь для него «верховой лошадью». Так и все мертвые, используя мое тело, общаются с миром.

— Как это проверить? Вы играете комедию.

— Я, комедию? Дайте мне выпить пол-литра рома. Дайте мне надеть сюртук с кружевами, спрятанный за глыбой мрамора. дайте мне позвать его. «Приходи, пусть никто не стоит на пути! Покажи свой нос, холощеный пес!» Смотрите, тело мое вытягивается. Ногти удлиняются. Кожа белеет. Голос меняется. Ф-ф-ф-ф! Я — барон де Токорналь! Кто зовет меня? А, это вы? Почему так поздно? Плебеи, умершие от голода, наденьте ливреи!