Дайте кошке слово: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И вот тут усложненная и приукрашенная теория условно-рефлекторной деятельности начинает занимать прежние позиции.

И для этого, оказалось, даже не надо отрицать ни разума, ни рассудка, чего опасался Крушинский, предупреждая, что некоторые физиологи до сих пор, несмотря ни на что, считают, что мышление суть рекомбинация рефлексов (Крушинский, 1986). Зачем? Не надо ничего отрицать, пусть себе рассудок и существует, но пойди и докажи, у кого существует и в какой степени.

Условно-рефлекторная деятельность и рассудочная оказались (в свете новых представлений об условно-рефлекторном процессе) так тесно связаны с одними и теми же явлениями — эмоциями, памятью, обучением и другими, — что разделить их действительно подчас чрезвычайно трудно.

Исследователю как бы всегда мешает рефлекс, он старается избавиться от него, меняет экспериментаторов, установки, только чтобы можно было написать: «Возможность выработки условного рефлекса в данном опыте была исключена». Лишь тогда, когда эту фразу ученый (все равно где — у нас или на западе) может написать, только тогда он удовлетворен и своей методикой, и своей постановкой вопроса, и своими результатами.

Однако если экспериментатор другой школы захочет, то он без особого труда докажет, что «рефлекс присутствует» — условный, выработанный на экспериментатора, на обстановку, на что угодно и что «рассудок» у подопытного животного возможно и существует, но «опыт» не «чист», а потому надо еще доказывать и доказывать!

Недавно вышла книга о поведении животных английского автора Д. Мак-Фарленда, где он пишет, что опять поставлены под сомнение опыты Гарднеров. (Сколько же можно!)

Избавиться от условных и безусловных рефлексов, отделить их действие в опыте от действия разума, рассудочной деятельности головного мозга действительно трудно, и удается это редко, ибо условные рефлексы «пронизывают всё» и присутствуют в той или иной модификации почти всегда. Избавиться от них — это все равно что избавиться от крови, от кровеносной системы или другой системы организма. Мы можем лишь приглушить или отдифференцировать (отделить) их действие, найдя удачную методику, подобную методике Крушинского, где на первое место выступает действие разума, рассудочная деятельность головного мозга.

Во втором разделе книги «Биологические основы рассудочной деятельности» Крушинский пытается найти критерий, с помощью которого, наблюдая за поведением животного уже теперь в естественных условиях, можно было бы точно сказать: это рассудочная деятельность, а это — условный рефлекс, а это — инстинкт (безусловный рефлекс). Но оказывается, что критерия такого — нет.

Леонид Викторович Крушинский пытается наметить его, советуя изучать оборонительные, нешаблонные реакции животных, но тут же ему приходится оговариваться, так как инстинктивное поведение животных так же часто обладает изменчивостью и пластичностью.

И с «производством орудий производства» (уж куда как не критерий разумности животных) дело обстоит не лучше. Вьюрок делает палочки, чтобы выковыривать ими из щелей червячков — вроде бы разумно, а вот паук плетет паутину для постройки сложнейших «домов» — это его естественное физиологическое свойство. А дельфины — такие «умные животные» — вообще ничего не строят.

Да и вьюрок, кстати, который всюду приводится как пример птицы, делающей орудия производства, этот самый вьюрок чрезвычайно любопытно себя ведет в неестественных для него условиях. В клетке вьюрки, получив доступ к палочкам, засовывают их в любые отверстия, играя друг с другом. Как разобраться, чего тут больше: безусловного рефлекса, осмысленного действия — поиска личинок, или игры в палочки, дабы удовлетворить свою потребность оперированием палочек, заложенную в них от природы? (Подобно тому, как лиса удовлетворяла свою потребность в закапывании пищи, имитируя зарывание на голом полу клетки.)

Животное, действуя бессознательно, следуя заложенному в нем от природы инстинкту, может одновременно и осознавать свои действия. «Талант» заложен в каждом. В одном — это умение струей воды сбивать на лету насекомых, у другого — петь, у третьего — прыгать. Талантов у животных хоть отбавляй.

Светлячок умеет светиться, а обезьяна раскачиваться на хвосте. Разве это не таланты? Если животное при этом осознает то, что оно делает, то, попадая в затруднительное либо необычное для него положение, может ли оно менять, может ли корректировать свои поступки в пределах своего таланта (возможно приобретая при этом «новые таланты», совершенствуя свое «искусство»)? И если может, то какое место занимает собственное решение задачи в деятельности индивида, когда он попадает в затруднительное положение и надо что-то решать?

…Однажды, сидя рядом с корягой, которая преграждала путь небольшому ручейку — обмелевшей реке Трубинке, я стала бросать в воду кусочки белого хлеба.

Сначала появился один малек, ткнулся головой о хлеб, уплыл. Потом другой. Хлеб мальки не ели, его уносило сильным течением, да и куски были слишком большие.

Тогда я стала делать из хлеба шарики. И если шарик был не очень велик, то мальки ловили его, во рту приносили к берегу и тут устраивали бои.

И вдруг началось нечто совсем новое. Один из мальков — назовем его «лидером» (сейчас это модно), — схватив шарик в рот, начал быстро плавать — прямо-таки бегать туда-сюда, — и все мальки цепочкой за ним. А «лидер» — зигзагами от них, выпустит шарик, опять схватит и опять «бегает».

С этого «лидера» и началось. А потом их появилось несколько. Один у другого отнимет шарик и «бегает» — зигзагами или кругами, но все время в гуще мальков. Потом шарик исчезает. Иногда во рту у «лидера», иногда уплывает. Но вот что самое интересное — малек с шариком (обычно это самый большой из всех мальков) явно играет с другими. Зовет их за собой, убегает от них. И если убежал далеко и уже вокруг нет никого, то он возвращается. Заметьте: не съедает шарик, оставшись один, без соперников, не бросает его, а возвращается обратно в кучу плавающих и как бы ждущих продолжения игры мальков. И снова «мяч на поле»! Снова за ним «бегают», отнимают, подхватывают!

Однажды, когда мальки особенно разыгрались (в тот день образовалось несколько центров игры), я увидела, как из-под коряги выползли два пескаря. Большая, осторожно-любопытная самка (долго она терпела в своем укрытии и не выдержала) поползла по дну, за ней вылез самец. И тоже стал ползать среди кишащих мальков. Они ползали недолго и уползли обратно.

Но так я узнала, что живут пескари именно там, под корягой, и что дом их удивительно благоустроен. Вода омывает его, бурлит у берегов, с шумом пробиваясь за корягу, а здесь, под корягой, тихо, уютно, никто их не видит, у них же все на виду и дети их — мальки — тоже.

Каждый раз, когда я приходила к коряге, я видела, как мальки (теперь я знала, что это маленькие пескарики) ожидают меня, если я приходила в один и тот же час, и как они «ожидают еще пуще», если я пропускаю день или два, и как они выставляют «караул», который тут же сообщал остальным пескарикам о моем неожиданном появлении.

Что в этом удивительного, скажут мне, с высоты того количества исследований условно-рефлекторного поведения животных, какое мы имеем на сегодняшний день? Или тех знаний законов, которые управляют сообществами?

Однако дело тут совсем в другом. Дело в том, что наблюдение подчас, как говорится, простое и совершенно случайное может вдруг стать совсем не таким простым и уж вовсе не случайным, и тогда может открыться вам нечто невероятное: может (если повезет!) возникнуть такое понимание между наблюдателем и наблюдаемым, которое неожиданно станет ведущим «стимулом» происходящего!

Меня не было в деревне, где течет река Трубинка, месяц, а когда я приехала и буквально примчалась к коряге, я не увидела сначала никого. Но потом «пришли» все, сколько их там было (ибо пескариков приплыло огромное количество), и они не только не забыли игры с хлебными шариками, но играли как никогда, словно весь месяц только и ждали этого момента и уже не надеялись, что он наступит, но где-то в своем мозгу продолжали совершенствовать приемы игры и теперь применяли их, демонстрируя мне и тут же на ходу придумывая новые.

В науке существует проблема распознавания образов: как сделать так, чтобы машина отличала красивую вещь от некрасивой, талантливую от бездарной. Однако очень трудно оказалось подчас заменить человека во многих пунктах оценок, где человек решает вопросы сразу, не задумываясь. Потому что человек (уж каким способом — это другой вопрос и пока во многом не имеющий ответа) обладает способностью правильно видеть, оценивать и решать.

Да, критерий научного наблюдения поведения жизни животных в естественных условиях сложен. Он состоит из особой интуиции наблюдателя. Мы имеем дело с «немыми существами». Но именно человеческий глаз часто способен проникнуть в «душу» животного, проникнуть и правильно понять то, что с ним происходит. И никакая машина не заменит вам того, что может увидеть человек в глазах смотрящего на него живого существа.

Так имеем ли мы право пренебрегать наблюдательностью человека, его способностью правильно оценивать свои наблюдения. Зачем громоздить машины там, где они не нужны?

Вы скажете, пока нет точных критериев оценки, выводы из таких наблюдений могут быть ошибочны. И это опасно. Однако не опаснее (как мы уже убедились) того, когда был как бы найден один из «критериев» — условный рефлекс, превратившийся в такую «машину», которая все смела и переработала на своем пути, объясняя любую деятельность животного действием одного сплошного тупого рефлекса.

Иван Петрович Павлов, запретив в своей лаборатории слова: «животные думают, чувствуют, понимают», боролся с «теорией антропоморфизма» (уподобления человеку), в то время очень распространенной, мешающей продвижению науки вперед, стоящей на пути новых исследований. (Кстати, к концу жизни академик Павлов высказывался в пользу некоторой разумности высших позвоночных животных. Но его слова потонули тогда в его же теории условно-рефлекторной деятельности, ибо с парадигмой бороться трудно даже тому, кто ее породил.)

Однако теперь чего нам бояться? Теперь мы другие. Теперь, когда по-новому определен процесс условно-рефлекторной деятельности, когда мы располагаем тончайшими методиками (на уровне нейрона) для проверки фактов, думается, не только не следует бояться визуальной оценки наблюдения специалиста за поведением животных, но оно, это наблюдение, может явиться одним из лучших, стремительно проникающих в суть новых явлений инструментом познания!