Брюнетьер прав, утверждая, что из всех писателей XVIII века (среди которых многие вышли из народа) «Руссо первый, сделавшись писателем, остался человеком народа и основал свою популярность на открытом, дерзком презрении ко всему, чем он не был».
Взрывая феодальное общество, Руссо вполне сознательно исходил из демократической защиты интересов народа. Учение о народном суверенитете было лишь политическим и юридическим завершением его точки зрения.
Непрестанно и настойчиво вел он борьбу против унижения человеческого достоинства, за воспитание нового, свободного, независимого поколения. Его теория воспитания — это подлинный путь формирования нового человека. Проблема эмансипации человека особо сильно волновала французских материалистов. Борьба против религии была одной из замечательнейших страниц истории освобождения человека, борьба Вольтера с церковью в основном также преследовала эту цель.
Наконец, Руссо на всем протяжении своей деятельности не переставал бороться за национальную идею, за идею целого над разрозненными тираниями феодалов, за патриотизм.
Часто говоря о патриотизме Руссо, думают о мизерной Женеве, называя его «патриотом Женевы», полагают свести вопрос к своеобразному провинциализму: что же за отечество Женева? Говорящие так жестоко ошибаются. Руссо не просто был ограниченным провинциалом, влюбленным в свой родной Царево-Кокшайск, расположенный на живописных берегах швейцарского озера. Нет, Руссо был апостолом нового сознания. Только проповедь Руссо, особенно его «Общественный договор», который так исчерпывающе обосновал идею родины, как политического целого, равенство всех составляющих нацию — только проповедь Руссо непримиримо противопоставила нацию иерархической пирамиде феодальных сатрапий. «Свободная республика с ее цельной общей волей и суровым патриотизмом» — таков идеал Руссо.
Великий диалектик и в этом вопросе обнаружил глубочайшее понимание природы возникшего социального явления, он превосходно видел и понимал, какие ядовитые возможности вложены в «патриотическое сознание». Он писал: «Всякий патриот суров по отношению к иностранцам: они — ничто в его глазах, они — только люди (а часто даже и не люди — В. В.). Этот недостаток неизбежен, но он и не так значителен. Гораздо важнее быть добрым с теми, с кем находишься в беспрерывных сношениях», то есть с так называемым народом, под которым в эпоху Руссо подразумевали третье сословие.
Гениальный демократ был прав только в известных строго ограниченных хронологических пределах. Неизбежный недостаток был малым злом только в эпоху, когда буржуазия шла к своей революции. В добродушии Руссо обнаруживает себя ранним демократом, не видевшим еще, во что может обернуться и какие каннибальские формы примет национальный антагонизм на первом же повороте истории по завершении задач буржуазии. Но для своего времени, повторяю, Руссо был безусловно прав, очередной задачей было создание национального демократического целого, поглощение частей, ломка перегородок, чистка авгиевых конюшен феодальных привилегий и прерогатив: перед этими доминирующими задачами возможный национальный антагонизм отступал на второй план.
Таково раннее демократическое сознание. Его основные прогрессивные идеи с большим или меньшим приближением укладываются в эту триединую формулу. Я говорю с большим или меньшим приближением, ибо даже такой величайший демократ и гениальный диалектик, как Руссо, не смог выйти за пределы ограниченного сознания своей эпохи, обусловленного ограниченностью социально-экономической дифференциации.
Его борьбу с материализмом и атеизмом нельзя расценивать иначе, как сдачу позиций поработителям в важнейшем пункте — в вопросе об эмансипации личности из-под бремени предрассудков. В этом отношении наиболее последовательно борьбу вели французские материалисты, те самые «гольбахианцы», против которых так яростно ополчался Руссо. Другим ограничением было недостаточно отчетливое решение женского вопроса. Конечно, было бы смешно винить Руссо, как и других демократов предреволюционной эпохи, в обскурантизме. Они превосходно понимали значение умственного развития женщин. Ограничение их идеалов было обусловлено временем. Но непоследовательность их демократизма в этом вопросе является очевидной.
Не менее крупные недочеты обнаружил ранний демократизм в понимании народного блага, в толковании идеи равенства. Совершенно естественно, что ранние демократы, как они ни были гениальны, не могли видеть и не могли понять классовую природу своих идей. Поняв и идеологически оформив потребности социально-экономического развития, они не были в состоянии понять, куда ведет экономическое развитие нацию и патриотов. Они видели как подготовляется новое неравенство, неравенство на новой почве, и не знали где искать спасения от него. Пытались спастись в земледелии и «сделать деньги презираемым и по возможности бесполезным предметом», заклинали против «финансовой и денежной системы хозяйства» и последнюю задачу истории видели в объединении всех непривилегированных в борьбе против феодально-сословных привилегий.
Непоследовательность, разумеется, порок, порочна и непоследовательность раннего демократизма. Но из такой тривиальной мудрости никогда еще не получалась наука. Такие утверждения не приближают к пониманию вопроса. Чтобы оценить значение этого явления исторически необходимо рассматривать его в общем контексте социальных и экономических отношений той эпохи, эпохи ломки старого феодализма и сколачивания в этих обломках основ нового общественного строя. А в этой обстановке ранне-демократическое сознание, даже со всеми его непоследовательностями, было революционное явление. Оно было ново и сигнализировало появление нового общества…
Чрезвычайно, интересна судьба раннего демократизма в странах, где капитализм пришел позже, где процесс его внедрения шел иным темпом, где огромное количество побочных влияний и специфических сцеплений обстоятельств создали иную обстановку, чем в Англии и Франции.
Особый интерес представляет Россия как одна из таких стран.
Тут ранний демократизм принял еще более расплывчатую, противоречивую и непоследовательную форму.
Если сравнить с дореволюционными французскими демократами декабристов (наиболее определенных из них, возглавляемых Пестелем) и околодекабристскую литературу (Рылеев, Пушкин, Грибоедов), не трудно будет заметить, что социально-прогрессивную и революционную роль они сыграли при менее завершенных идейно-идеологических положениях, что антидемократических привесков у них было значительно больше, что их непоследовательность сыграла роковую роль в деле идейной подготовки решительной схватки.
Литература раннего русского демократизма полна трагических противоречий, которые служат для нас превосходным показателем того, что социальная дифференциация старины не прошла столь глубоко, сколь необходимо, для решительного оформления идей.
Но такое невыгодное соотношение нас нисколько не смущает, оно не вводит нас в заблуждение на счет социально-прогрессивного характера этого раннего демократизма, как нисколько оно не вызывает в нас колебаний при установлении генезиса и источников классовой природы и социальной роли этого демократизма.
Чем ниже та степень социальной дифференциации, на которой возникает потребность демократической программы, тем больше в ней посторонних примесей недодуманного, незавершенного и противоречивого. Вот что нужно учесть, понять и социологически объяснить. Но непростительно было бы дать себя обмануть внешними наслоениями, примесью старого, противоречиями, неверно было бы за этими пороками проглядеть самую суть раннего демократизма, его цели и программу.
Читатель вероятно уже заметил, приближаясь к концу главы, что я не подчеркнул с должной настойчивостью одну чрезвычайно важную особенность раннего демократизма, а именно его политическую революционность. Идея народного суверенитета Руссо, республиканизм Пестеля — это не менее обязательная составная часть демократического мировоззрения. Но эти политические идеалы были взращены на том идейно-идеологическом фундаменте, о котором я выше говорил. Они разделены по времени, и чем значительнее отсталость народа, тем это время длительнее, тем дольше продолжается идейная подготовка, тем больше нужно времени на подготовку условий возникновения демократической политической программы. Но рано или поздно основные идеи демократизма неминуемо должны породить программу политической революции. Однако история знает много примеров, когда посылки и выводы разделены поколениями, когда политические выводы из идеологических посылок раннего демократизма делал самый революционный класс нашей эпохи — рабочий класс. История знает немало случаев, когда опоздавшей буржуазии хватало лишь на первый идеологический манифест, когда на следующем же этапе знамя прогресса переходило в руки более последовательного борца за демократизм — пролетариата.
Демократическое сознание есть буржуазное сознание, — сказал я выше. Оно претерпело огромную эволюцию вместе с буржуазией как в целом, так и каждая из составных идей в отдельности.
Демократия возникла из потребности противопоставить все угнетенные классы населения — аристократии и абсолютизму. Демократия поэтому знает только один объект — народ, без наличия в нем классовых противоречий. Пока феодализм не свергнут и на исторической сцене нет консолидировавшегося рабочего класса — такое понятие народа несомненно прогрессивное. Но как только эта задача разрешена и впервые самостоятельно выступает пролетариат со своими классовыми счетами, единый «народ» разбивается на классы. И чистая демократия становится опаснейшим видом обмана народа. Демократические иллюзии обращаются в руках буржуазии в важнейшее средство обмана пролетарских и бедняцких масс, в орудие подчинения их своему влиянию. Пролетариат с момента формирования его мировоззрения, является противником так называемой чистой демократии. Если историческая миссия демократии — затушевать противоречия между рабочим классом и буржуазией, — борьбу классов, то историческая задача пролетарской демократии, коммунизма — обнажить эти противоречия, организовать и руководить борьбой пролетариата, завоевать государственную власть, установить диктатуру пролетариата и через диктатуру прийти к уничтожению классов. Сообразно с таким решением вопроса об отношении к демократии — мы высоко чтим ранних демократов, последовательных просветителей, и с величайшей энергией безжалостно разоблачаем сегодня демократических агентов буржуазии.
«Предтропье»
Выше мы уже убедились из реферата академика Броссе, что в январе 1840 года Абовян представил на конкурс свою «Книгу для чтения», которую он позже назвал «Предтропьем». Не только ее практическая часть (хрестоматия), но и ее теоретическая часть — вступительные методические указания для учителей, была готова в 1839 году. Следовательно, нисколько не рискуя нарушить истину, мы можем утверждать, что над своим «Предтропьем» он начал работать сейчас же по возвращении из Дерпта.
Перечисленные выше злоключения были не последние из тех, каким подверглось «Предтропье». После неудачи с изданием книги на казенный счет, Абовян пытался выпустить книгу на свой счет. Он даже отпечатал ее в типографии. Но меднолобый вождь тифлисских попов был взбешен тем, что учебник составлен на народном языке, собрал все экземпляры и сжег. Сохранился только один или два экземпляра, которые хранятся теперь в Эриванской государственной библиотеке (или литературном музее?). Я, к великому своему сожалению, с «Предтропьем» не знаком. Судить о достоинствах хрестоматии не берусь. Но педагогическое предисловие было опубликовано в «Оризоне». Прочитав его, нетрудно понять, откуда взялся саботаж этих работ Абовяна со стороны национал-демократической интеллигенции.
Когда банкир Джамгаров принялся за издание сочинений Абовяна, он не только постарался подбором редакции обеспечить умеренно-националистическую интерпретацию Абовяна, но и старательно устранял, из своего издания такие великолепные памятники демократически-педагогической мысли, как предисловие к «Предтропью», педагогические и методологические рассуждения которого стоят на уровне самой передовой теории своей эпохи
Одного этого предисловия достаточно, чтобы Абовян занял в истории общественной мысли Армении почетное место великого демократа. Самая исходная точка зрения Абовяна — цель педагогики облегчить участь школьника — была революционной для варварских поповских застенков, которые назывались тогда школами.
А принципы трудового воспитания и наглядного обучения — так страстно отстаиваемые Абовяном, перекликаются с нашим сегодняшним политехнизмом.
Такая близость и родственность обусловлены европейскими истоками педагогики Абовяна: ученик Руссо, несомненно, он был знаком и с Песталоцци, я не исключаю возможности его знакомства с Оуэном, книга которого об образовании человеческого характера тогда пользовалась огромной популярностью в Европе. Во всяком случае следы влияния утопических социалистов явственно видны в теоретических высказываниях Абовяна. Мудрено ли после всего этого, что он так близко подошел к нашему времени и педагогике.
Для того, чтобы ослабить впечатления от предисловия Абовяна, обычно ссылаются на подбор учебного материала, который включает «Предтропье». Но, странное дело, обвинители вовсе упускают из виду, что учебник составлялся с расчетом стать руководством в казенных школах и обязательно должен был отвечать программе Министерства народного просвещения.
Во всех учебниках того времени материал распадался на целый ряд тем, среди которых Министерство просвещения особо ревниво относилось к духовным и дидактическим стихотворениям, ко всяким заздравным декламациям в честь отечественных героев и царей. Для Абовяна многие из этих материалов были обязательны. Было бы интересно, если бы исследователи проследили, в какой мере ему удалось обезвредить этот балласт реакции. Учебник обычно составлялся из материала уже устоявшегося, выдержавшего критику времени и освежающей учебно-дидактической и методологической части, которую автор излагал, исходя из своих педагогических взглядов. Для Абовяна задача была тем труднее, что не было ни одной строчки на новом языке и ему приходилось создавать все самому. Это была задача неблагодарная и трудно осуществимая.